Теперь рано утром просыпаюсь от кашля. Сухой, надрывный, как будто кто-то пытается откашлять собственные лёгкие. Я лежу на кровати, смотрю в серый потолок и считаю вдохи: свой, его, свой, его.

Пять утра. За окном темно. Февраль — последний месяц зимы, и он злой, как цепной пёс.

Я встаю, натягиваю свитер поверх футболки и иду приводить себя в порядок.

Дэмиан уже за столом. Почувствовал приближение приступа и ушел на кухню, чтобы не беспокоить. Глаза закрыты, лицо бледное, волосы влажные — он пытался умыться холодной водой, чтобы заглушить этот чёртов кашель. Почему-то уверен, что от холодной воды ему станет лучше. Перед ним стоит пустая кружка. Вчера я оставляла там горячее молоко с мёдом, как он любит.

Я ставлю чайник. Он не открывает глаз, внешне никак не реагирует, но я знаю, что он слышит. Просто не знает, как начать и это утро тоже. Он так и не помнит мое имя, а начинать свое “доброе утро” с обычными эпитетами считает невежливым.

— Не надо, — наконец говорит он хрипло.

— Что не надо?

Я достаю аллюминевую кастрюльку и ставлю ее на конфорку вместо вскипевшего чайника.

— Суетиться.

Я не отвечаю. Чайник закипает не быстро, но как только из облупленного носика начинает валить пар, надо заваривать травы, потом добавить в напиток мёд и проследить, чтобы этот упрямый волк выпил, пока горячее.

Ставлю чашку перед ним.

— Пей, — говорю я. — Сейчас завтрак будет.

Он открывает глаза и смотрит на меня. Во взгляде — усталость и злость. Думаю, он бы обязательно что-нибудь сказал, только не будет.

— Ты мне ничего не должен, — говорю я. Я каждое утро говорю это.

— Я знаю.

— Тогда пей. И… — я хочу сказать “не порть мне настроение”, но удерживаюсь и спрашиваю: — Ты сны видишь?

Он странно смотрит на меня, примерно как добропорядочный обыватель на ненормального.

Я ставлю тарелку с дымящейся кашей перед ним и сажусь напротив. И стараюсь не смотреть ему в глаза. Он не любит. Оборотни вообще такое не любят. Для них это вызов, попытка оспорить их место в стае. Что ж мне его нервировать. И так хватает — овсянку он терпеть не может, но покорно ест.

— Иногда, — буркает он и начинает есть.

И я тоже.

Он живёт у меня уже две недели. И уже почти здоров. Кашель почти прошёл, лихорадка отступила. Он всё ещё худой и бледный, но уже не дрожит по ночам и не просыпается от собственного кашля.

Я привыкла к его присутствию. К тому, как каждое утро я застаю его на кухне. К тому, что он просыпается раньше меня, варит кофе и смотрит в окно. Я привыкла к тому, что он не смотрит мне в глаза, когда я ставлю перед ним чашку с травяным чаем. Привыкла, что мы не говорим о прошлом. И не говорим о будущем. Мы просто живём в одной комнате и оба не знаем, что делать дальше.

Выздоравливать скучно.

Это, блядь, самое мерзкое в болезни.

Пока тебе совсем хуево — есть чем заняться. Лежать. Дышать. Не сдохнуть. Пить таблетки, когда рыжая сует их под нос. Смотреть в потолок и ждать, когда это говно перестанет тебя перемалывать, как в муку.

А потом становится лучше. И вот тогда начинается настоящее издевательство.

Лежи.

Не вставай.

Не лезь никуда.

Ешь.

Спи.

Дыши.

Будто я маленький.

Я уже могу сам дойти до кухни. Правда, если рыжая увидит, что я встал без разрешения, будет такой ор, что проще обратно заболеть.

Поэтому я лежу. Мне хорошо, сука. Но так непривычно. Все же легче, когда… не лежишь.

Иногда просто смотрю на нее. Особенно, когда она с травами возится. Комната тут одна, не спрячешься. Она делает вид, что не замечает. Ну и пусть.

Сегодня дождь.

Мелкий, противный. Стучит по стеклу и собирается на подоконнике маленькими прозрачными лужицами.

Фло ходит по комнате босиком, то к окну, то обратно к своему столику. Кружку за собой таскает. У нее есть такая, белая, на ней рыжая девчонка с рыжим котом.

Спокойно. Из-за того, что она таскается с этой чашкой тоже спокойно.

Здесь вообще странно спокойно: никто не орет, дверьми не хлопает, не вопит… ну, может мелкий этажом выше. Ну, он мелкий, ему можно.

Никто не говорит, что я должен кому-то что-то.

От этого иногда даже хуже. Я ждать начинаю. Что случится что-нибудь. Или что придет кто-то. Или орать начнут. Или драка случится.

— Дэм?

Я вздрагиваю.

Рыжая смотрит на меня недоуменно и с тревогой.

— Чего?

— Ты меня вообще слышишь?

— Да.

— Я три раза спросила, молоко будешь? Или тебе чай?

— Буду.

— Чай?

— Молоко.

Она кивает.

— Хорошо. С медом получишь.

Я закатываю глаза. И чего спрашивала?

Рыжая уходит на кухню, а я смотрю в окно. Дождь. Дождь люблю, когда комната сухая есть.

И еще люблю, когда она просто ходит рядом. Еще б не приставала со своими таблетками. А все остальное ничего, можно оставить. Это хер знает почему успокаивает. И вот это почему-то и бесит. Знаю: уйти бы уже надо. Я уже почти не кашляю и чувствую себя здоровым. И пора бы перестать у девчонки на шее ехать. А я не могу. Не могу. Хорошо мне здесь.

Я закрываю глаза.

И вспоминаю почему-то дом. У меня его не было на самом деле. И вспоминать-то нечего особо. Мать плакала все время. Отец пил. Бил ее, бил меня. Потому что сына надо воспитывать.

Я сидел в углу и просил неведомые силы, чтобы он сегодня меня не заметил. Но ни разу, сука, не сработало: он меня вытаскивал. А потом учил.

Дом — это место, где всегда страшно, потому что скрыться нельзя.

Рыжая подходит тихонько. Думает, я сплю.

Я открываю глаза.

Дождь все еще идет.

Она ставит ставит рядом чашку.

— Осторожно. Горячо.

Я киваю. Но брать не спешу. Надо чуть времени в себя придти.

Она садится рядом на пол. Тоже смотрит в окно на дождь. И пьет чай из своей кружки, где рыжая девчонка и рыжий кот.

Хер там. Я вообще не правильный. Как дурак какой смотрю на эту кружку, на пальцы тонкие… на рыжую, что за каплями следит. Тихо. Тихо и спокойно.

Я в стае никогда не жил. Этот придурок, который типа отец мне, ушел, одиночкой стал. Типа так проще. А когда он загремел за решетку, это припомнили мне. Хотя меня-то как раз никто не спрашивал, чего я там хочу: стаю или свое логово.

Мне пять было, когда в приют попал. Мать на кладбище, батя на нары, а я — туда.

Одно спасибо, я уже знал, что отличаюсь. И мне мозгов хватило молчать об этом. Со временем я научился контролировать это. Сам.

Быть человеком.

Быть волком.

Обратно.

Туда.

Сюда.

Ничего сложного, если знаешь, как.

Но я никогда особенно не любил превращаться.

Волк сильнее. Слышит и чует, видит лучше. Бегает быстрее. Ну и что? На улице от этого не становилось теплее.

Ни одна стая не захотела бы меня принять. Хер с ними. Стая — это для тех, кому есть куда возвращаться. У меня такого места никогда не было. И не надо.

Рыжая осторожно плед подоткнула, чтобы не сваливался. Потом руку надо лбом подержала. Думает, что сплю? Пусть думает. Лучше так. И не трогает. Ненавижу. Все ненавижу.

— Температуры нет, — говорю я.

Она вздрагивает.

— Извини, не хотела тебя разбудить.

— Ты не разбудила, — говорю я. Злость во мне все сильнее.

— Прости, — она чашку забирает и сваливает на кухню. Боится. И эта тоже боится.

Вода шумит. Чашки звякают. Рыжая моет посуду и пахнет страхом.

Я боюсь, что однажды проснусь и пойму: мне нужен этот человек. Хер с ним, с теплом, с чашкой молока, с безопасностью и тишиной. Я выживу без этого, а без нее — вдруг однажды не смогу?

Доверие — это когда ты отдаешь другому человеку возможность сделать тебе больно. А мне-то что с этим делать?

Что она мне? Стая? Дом? Я вообще не знаю, что такое дом.

Но рядом с ней впервые за всю мою гребаную жизнь мне не хочется убегать.