Просыпаюсь от того, что не могу дышать. В груди хрипит, каждый вдох — будто кто-то со всей дури лупит по рёбрам. Я открываю глаза и понимаю, что лежу в комнате. Не на земле, не в подворотне. Потолок белый. А свет — серый, противный, — пробивается сквозь занавески.

Не помню, как сюда попал. Вообще нихуя не помню.

Голова тяжёлая, язык распух, во рту вкус дерьма и алкоголя, и перегара столько, что меня самого тошнит. Я поворачиваю голову — мышцы ноют. И голова кружится — аж в глазах темнеет. Потом все проходит.

У кровати тумбочка стоит. Старая. На ней чашка. И тарелка с чем-то. На стуле — вот дерьмо — моя куртка, мокрая, грязная, как тряпка. Видно, что ее чистили, да только это уже не вычистить.

Я вспоминаю. Мутно, как через грязное стекло. Переулок. Помню даже, как дошел туда. Мусорные баки. Вода с неба — как водопад хлестала. Холод, который забирается под кожу и там и остаётся. И она. Рыжая. Трясёт меня за плечо, говорит «вставай», и я хочу её послать, хочу сказать ей, чтобы она отвалила, но у меня нет сил. И я иду за ней, потому что если я не пойду, я сдохну. А мне не хочется. Сука, так жить тянет, как зубами вцепился.

И я сейчас жив. Блядь. Я вообще не должен был проснуться.

Сажусь на кровати — слишком резко и быстро оказывается, и комната плывёт перед глазами. Хватаюсь за край матраса, чтобы не упасть. Рёбра болят так, что я дышу через раз. Лёгкие — как тряпка, мокрая и грязная. Кашель поднимается изнутри, я сжимаю зубы, но он всё равно вырывается, сухой, надрывный, я сгибаюсь пополам и хриплю, как дохлая собака.

Дверь открывается. Рыжая эта… черт, имя так ее и не запомнил — рыжая и рыжая… Вот она и входит, как будто ждала под дверью. В руках кружка. Пар идёт. От кружки тянет мятой и еще какими-то травами, и этот запах ударяет в нос, как напоминание о детстве, но я отгоняю это ощущение, потому что хуйня это всё.

— Проснулся, — говорит она. Стоит в дверях, мелкая, тощая, свет из окна падает на её лицо, и я вижу эти шрамы опять. Слева на щеке, на подбородке. Они как будто светятся. И меня передёргивает. Не от отвращения — что я, шрамов не видел? Сам весь в шрамах, но передергивает, хрен его знает от чего. От того, что она смотрит на меня так, будто я не какой-то мусор из переулка, а… не знаю. Будто я что-то значу. Это бесит.

— Нахуй ты меня притащила? — говорю я. Голос хриплый, как у старого пьяницы. Я ненавижу свой голос сейчас. И её тоже ненавижу.

Она не отвечает. Ставит кружку на тумбочку и говорит:

— Пей пока горячее. С мёдом.

— Сказал — нахуй, — рычу я. — Отвали. Я ухожу. На хуй мне твои благодеяния.

Я пытаюсь встать. Ноги не держат. Я даже встать не могу — задыхаюсь и чуть не падаю, мир качается, стены едут. Рыжая подхватывает меня под руку — вот так легко, как будто я ничего не вешу, а я же в два раза тяжелее её, — и держит. Держит, чтоб не рыпался. Держит, пока я наконец не вырываю руку из ее пальцев. Её руки тёплые, пальцы тонкие, но сильные.

— Ты никуда не пойдёшь, — говорит она спокойно. Без эмоций. Как будто говорит с ребёнком. — У тебя пневмония, алкогольное отравление, температура под сорок. Ты даже до двери не дойдёшь.

— Не твоё дело, — цежу я. — Я сам решу, когда мне уходить. И что делать.

— Решай, — кивает она. — Но сначала выпей. Я ухожу в аптеку. Вернусь вечером. Если захочешь уйти — твоё дело. Не держу.

Она говорит это так, будто ей похуй. Но я вижу, как она сжимает край фартука. Руки чуть дрожат. Она не хочет, чтобы я уходил? Но она не просит меня остаться. Не умоляет.

И от этого становится ещё хуже. Я не знаю, что делать с этой её… с этим её дерьмом. С её заботой, и с ее чаем, и с ее глазами. И ничего не просит взамен. Никто ничего не делает просто так. Никогда. Всегда есть условие. А она… блядь. Она не просит даже «спасибо».

Она выходит. Я слышу, как она возится в прихожей, как застёгивает пальто, как ключи звенят. Потом дверь хлопает и тишина.

Я сижу на кровати и смотрю на кружку. Пар поднимается, пахнет мёдом и травами. Мятой, зверобоем, чем-то ещё. Тёплый запах. Домашний. От него в груди нехорошо щиплет, как будто кто-то сжимает сердце.

Я вдруг вспоминаю, как она меня тащила сюда. Я встать толком не мог, опирался на неё, и она тащила меня через мокрый проулок, под дождём, и не ныла, не жаловалась, ничего. Просто вела. Как собаку. Как тупую пьяную псину.

И вот я здесь. Живой. Сука.

Я смотрю на свои руки. Грязные, пальцы дрожат. На костяшках ссадины, которые она уже обработала — я помню, как она мыла их, и это было почти приятно. Я хотел вырвать руку, но не мог. Теперь я ненавижу её за это. За то, что она сделала что-то хорошее, за то, что я ничего не могу ей дать взамен. И она ведь и не просит. Даже взгляд у нее — спокойный, а вовсе не просящий.

Я хочу уйти. Прямо сейчас, взять свою грязную куртку и уйти обратно в переулок, где я сдохну, как и должен. Потому что мне не нужна чья-то жалость. Я не заслуживаю этой гребаной жалости. И жизни тоже.

Но я не могу встать. Ноги трясутся. В груди хрипит, кашель снова поднимается, и я сгибаюсь, захлёбываясь воздухом, и хватаюсь за кружку, просто чтобы опереться на что-то. Руки согревает керамическая чашка. Ее чашка. Пар все еще поднимается. И пить хочется.

Я делаю глоток. Чай тёплый, мятный, мёд — сладко. Люблю, когда сладко. Как щенок какой. А мятный чай ненавижу. Я ненавижу всё, что напоминает о доме, потому что у меня никогда не было дома. Но я пью. Глоток за глотком. Потому что в горле сухо, потому что внутри всё горит, и этот чай немного тушит огонь.

Ставлю кружку на тумбочку. Смотрю на комнату. Она маленькая, чистая, но темная. На стене сухие травы висят — целые пучки. Пахнет сеном и почему-то цветами. На столе в углу — ступка и пестик, банки, какие-то бумаги. Она здесь живёт. Она здесь работает.

И она притащила меня сюда.

Я закрываю глаза. В голове пустота. Я не знаю, что делать. Ничего не знаю. Я просто сижу на этой продавленной кровати, дышу через раз, и ненавижу её. И себя. И весь мир.

Если я уйду — я сдохну. А я не хочу сдохнуть в переулке, как последний мусор. Хотя, блядь, я и есть мусор.

И самое поганое, что она, эта рыжая, с обожжённым лицом, она знает это. Она видела меня в дерьме, в грязи, пьяного, больного, и она всё равно привела меня сюда. Она не побрезговала.

Она просто сделала. Как будто это нормально. Как будто я не отвратительный, не безнадёжный, не ёбаный неудачник.

Я ненавижу её за это. И я не знаю, как с этим жить.

Откидываюсь на подушку. Потолок белый. Тишина. Только дождь за окном стучит. Я лежу и слушаю этот дождь, и думаю о том, что, когда она вернётся, я скажу ей «спасибо». Или «отвали». Я ещё не решил.

Наверное, «отвали».

Вот же сука.