Я замерла, не дыша. В раскрытой ладони Дмитрия бархатная коробочка казалась крошечной, но в моих глазах она разрасталась до размеров гроба. Сердце бешено стучало в груди.

Но Дмитрий не успел её открыть.

Он тоже поднял взгляд на отца, и его пальцы судорожно сжали синий бархат. На лице смешались торжествующая готовность и замешательство — что-то пошло не по его сценарию.

Голос Петра Семёновича, громовой и неумолимый, продолжал рушить планы его сына.

— …должен сказать, что в ближайшие полгода покину свой пост в компании. Возраст, господа, берёт своё, — он сделал театральную паузу, позволив в зале пронестись удивлённому шёпоту. — Но я уверен, что дело в надёжных руках. Мой сын, Дмитрий Орлов, которого вы все прекрасно знаете как вице-президента нашего филиала, займёт моё место генерального директора.

Взоры всего зала, словно по команде, устремились на наш столик. Дмитрий, всё ещё сжимая в руке проклятую коробку и нервно перебирая её большим пальцем, застыл с натянутой, стеклянной улыбкой. Он помахал свободной рукой, кивнул. Я молилась про себя, чтобы ему хватило ума не рухнуть сейчас на колено. Хватило. Он лишь судорожно сунул коробку обратно в карман смокинга — движения были резкими, злыми.

Пётр Семёнович не дал волнению утихнуть.

— Но это ещё не всё, что я хотел сказать сегодня. Как вы, возможно, знаете, наша компания продолжает расширяться, стремясь оказывать услуги по всему миру. И уже очень скоро откроет новый филиал в Сингапуре.

Тишина в зале стала абсолютной. Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки — предвкушение и страх одновременно. Вот оно. Сейчас.

— С гордостью должен сказать, — Пётр возвёл голос, обводя зал властным взглядом, — что вице-президентом этого филиала станет наша сотрудница, которую многие из вас тоже прекрасно знают за безупречную работу, железную хватку и… редкое умение видеть суть вещей. Поприветствуйте начальницу отдела контроля исправности — Еву Соколову.

Зал взорвался. Сначала — гул удивления, потом — бурные, неискренние аплодисменты. Десятки глаз уставились на меня — с завистью, интересом, холодным расчётом. Николай, сидевший с Афродитой и Аидом, хлопал искренне и широко улыбался. Афродита визжала от восторга и трясла Аида за рукав. Аид… Аид смотрел прямо на меня. Его лицо оставалось спокойным, но синие глаза горели такой интенсивностью, таким немым вопросом и поддержкой, что у меня на миг перехватило дыхание. Едва заметным кивком он дал понять: Иди. Ты можешь.

Олег Лебедев снова взял бокал и уставился на меня. Его взгляд был пронзающим, аналитическим. Я заметила, как он перевёл его на Дмитрия, а затем снова на меня. В этом молчаливом обмене читалась новая, ещё неоформленная угроза.

Пётр Семёнович сделал властный жест рукой — не приглашающий, а приказывающий. Поднимайся.

Я встала. Колени на секунду подкосились, но я впилась ногтями в ладони, и боль вернула чёткость. Я шла к сцене с прямыми плечами и высоко поднятой головой, чувствуя, как каждый шаг отдаётся гулким эхом в тишине зала. Я не смотрела на Дмитрия, но кожей ощущала его взгляд — обжигающий, полный немой ярости и предательства. Он сидел, сжавшись, его пальцы белели на столешнице.

Поднявшись на сцену, я оказалась в ослепительном свете софитов. Они выжигали всё вокруг, оставляя только меня, Петра и море теней в зале. Пётр пожал мне руку — крепко, по-деловому, но в его глазах мелькнуло нечто вроде одобрения и… предупреждения. Ты получила свой шанс. Не оплошай.

Он передал мне микрофон. Его металл был холодным, почти ледяным на ощупь. Я повернулась к залу, окинула его взглядом: бледное, искажённое злобой лицо Дмитрия; Аид, откинувшийся на спинку стула — поза расслабленная, но всё его внимание, весь фокус был направлен на меня.

Я поднесла микрофон к губам. Голос дрогнул, выдав внутреннюю дрожь, которую я так тщательно скрывала.

— Спасибо, Пётр Семёнович, — начала я, и звук собственного голоса в динамиках придал мне уверенности. — Признаюсь, это назначение стало для меня неожиданностью. Как, полагаю, и для многих в этом зале.

Я сделала паузу, позволив словам повиснуть в воздухе.

— Я всегда считала, что главное в нашей работе — не просто создавать совершенные механизмы. И даже не продавать их. Главное — брать за них ответственность. Видеть в каждой единице, сходящей с конвейера, не только продукт с серийным номером, но и ту сложность, которую он неизбежно привносит в жизнь людей. Осознавать ту самую хрупкую грань, которую мы, создатели, обязаны видеть, даже если предпочитаем закрывать на неё глаза.

Я перевела дух, позволив взгляду скользнуть по рядам. Некоторые слушали, наклонившись вперёд, другие ёрзали, поглядывая на часы.

— Моя работа… научила меня многому. Вы не поверите, сколько комичных, нелепых, а порой и откровенно трагичных ситуаций я насмотрелась за эти годы. — В зале кто-то тихо фыркнул. — Но знаете, о чём это говорит? О том, что наше сближение с нашими… компаньонами становится всё теснее. Мы учимся друг у друга. Порой — жестоко. Порой — смешно. Кто знает, — я позволила себе лёгкую, почти шутливую интонацию, — может, однажды андроиды будут голосовать на выборах? Или требовать отпуск?

Раздались сдержанные смешки — напряжённые, но облегчённые. Я поймала взгляд Сергея у барной стойки. Он поднял в мою сторону бокал и выпил до дна, задорно ухмыляясь.

— Но, если серьёзно, — голос мой снова стал твёрдым, — Сингапур — это новый вызов. Новый рынок. Новая возможность. И, что важнее всего, — новый уровень ответственности. Лично для меня. Я не буду сыпать громкими словами о прогрессе и светлом будущем. Скажу лишь, что буду работать. Работать на благо этого неумолимого, пугающего и прекрасного сближения между человеком и машиной. Работать так, чтобы за каждым решением стояло понимание той самой грани.

Я повернулась к Петру Семёновичу. Он смотрел на меня, сложив руки на груди, и кивнул — коротко, по-деловому.

— Благодарю за доверие. Для меня большая честь… продолжать служить компании.

Я отдала микрофон, кивнула залу и, не задерживаясь, пошла прочь со сцены. Аплодисменты гремели мне в спину — уже громче и увереннее. Речь удалась. Она была не пафосной, не слащавой, а честной и немного колючей — прямо как я сама.

Но я не направилась к нашему столику. Со сцены я уже успела разглядеть лицо Дмитрия: стеклянная улыбка сползла, обнажив гримасу чистого, неконтролируемого бешенства. Его глаза были прищурены, губы подрагивали. Он напоминал зверя на привязи, который вот-вот сорвётся. Дождь его ярости уже накрапывал, и я не собиралась ждать, пока он превратится в ураган.

Пётр Семёнович, вернувшись к микрофону, объявил о начале развлекательной программы. Из колонок грянула громкая, ритмичная музыка, заполнив пространство и надавив на уши. Это был мой шанс.

Я резко развернулась и быстрым, решительным шагом двинулась к выходу из зала, оставляя за спиной море света, музыки и притворных улыбок. Краем глаза я заметила, как Аид тут же встал, но Афродита, что-то оживлённо крича ему в ухо, ухватила его за рукав, не давая двинуться с места. Он метнул на меня взгляд — вопросительный, тревожный. Я едва заметно мотнула головой: Не сейчас. Позже.

Мой путь к выходу преградил пухлый акционер с бокалом шампанского.

— Ева, дорогая, поздравляю! Надо же обсудить детали, когда вы…

— Извините, — отрезала я, не сбавляя шага и обходя его, как неодушевлённое препятствие. — Позже. Срочное дело.

Я уже почти подошла к тяжёлым двустворчатым дверям, когда музыка позади вдруг приглушилась на секунду, и в этой паузе я услышала за спиной сдавленный, яростный крик, прорвавшийся сквозь гул голосов:

— Соколова!

Это был Дмитрий.

Я не обернулась. Рука уже легла на латунную ручку. Я рванула дверь на себя и выскользнула в прохладную, тихую темноту фойе, оставив за собой ослепительный ад праздника, запах духов, шампанского и нарастающий гром погони.

Я знала, что он не оставит меня в покое. Думала, что готова к этому — к его ярости, к давлению, к взгляду, в котором кипела предательская обида. Но когда за спиной раздались его быстрые тяжёлые шаги по мрамору, всё внутри сжалось в ледяной комок. От отвращения. И от усталости — бесконечной, вселенской усталости от этой игры, в которую я больше не хотела играть.

Он догнал меня меньше, чем через минуту. Мы были уже в глубине фойе, под высокими сводами, украшенными лепниной. До выхода на улицу — ещё добрых тридцать метров. До зала — ближе, но музыка оттуда доносилась приглушённо, словно шум далёкого водопада. Несколько человек из обслуживающего персонала замерли у стены, притворяясь, что не замечают нас.

Его рука вцепилась в моё запястье, грубо развернув меня к себе. Пальцы впились в кожу так, что даже кости заныли.

— Это что ещё значит?! — его голос был не криком, а сдавленным, хриплым рёвом. Глаза — выцветшие от бешенства. — Объясни! Сейчас же!

Я вдохнула, заставив лёгкие работать.

— Успокойся, Дмитрий. Здесь люди.

Он перевёл взгляд на пару сотрудников, которые вышли из зала — видимо, перекурить или просто подышать. Узнал в них менеджеров из отдела логистики. Его лицо исказилось.

— Пошли вон! Сейчас же! — рявкнул он так, что те вздрогнули, будто от удара. — Нечего тут глазеть!

Они испуганно метнулись прочь — кто обратно в зал, кто в сторону туалетов, поспешно, почти бегом. Фойе опустело, если не считать замерших в отдалении охранника и администраторши у стойки. Они смотрели в пол, явно желая провалиться сквозь землю.

Дмитрий снова навалился на меня; его дыхание пахло алкоголем — он явно налегал на шампанское.

— Повторяю! Что это значит? Почему это место? Почему Сингапур? И почему я, чёрт возьми, узнаю об этом последним, как какой-то придурок?!

Я попыталась вырвать руку — бесполезно. Он держал её, будто в тисках.

— То и значит, — проговорила я, заставляя голос звучать ровно, почти бесстрастно. — Твой отец предложил мне это место. Я согласилась. Всё просто.

— Просто? — он фыркнул. — Поэтому ты всё это время возилась с этим… как его…

— Аидом, — холодно вставила я.

— С Аидом! — выплюнул он имя, словно швырнул грязную бумажку. — О, как мы заговорили! А раньше они для тебя были просто железяки! А тут — посмотри! Целые речи со сцены! «Хрупкая грань», «ответственность»! Какая пафосная, мать твою!

Его ярость била в меня волнами, почти осязаемыми. Но где-то под ней, в глубине этих глаз, я увидела нечто другое — растерянность. Как у ребёнка, у которого отняли игрушку и объяснили, что он её вовсе не заслуживал.

— Я изменилась, Дмитрий, — сказала я, и в голосе невольно прорвалась усталость. — И тебе бы тоже не помешало.

— Да ну? — Он скривил губы в карикатурной улыбке. — Теперь ты меня учить будешь, госпожа вице-президент? Выйдя из грязи в князи благодаря моему же отцу?

Я наконец дёрнула руку со всей силы — и вырвалась. На запястье остались красные, быстро синеющие отпечатки его пальцев. Я расправила плечи, чувствуя, как внутренняя дрожь сменяется леденящей яростью.

— Я это заслужила, — отчеканила я каждое слово. — Пахала как проклятая на твоего отца и на эту компанию, пока ты разъезжал по совещаниям и улаживал «деликатные проблемы» банкиров. Я заслужила это. Не по блату, не из благодарности — работой. Понял?

Он смотрел на меня, и его лицо медленно менялось. Ярость отступала, обнажая худшее — рациональную злобу.

— И это всё, что тебя волнует? — тихо спросил он. — Повышение? Сингапур? А как же… мы?

Последнее слово он произнёс с такой наигранной, фальшивой нежностью, что меня передёрнуло от отвращения.

— Нет никакого «мы», — ответила я, и голос дрогнул от накопившегося презрения. — И никогда не было. Была лишь игра, которая мне надоела.

Он не ответил. Просто полез в карман смокинга — движения были резкими, нервными. В руке снова оказалась знакомая синяя бархатная коробочка. Он щёлкнул крышкой: на чёрном бархате слепяще блеснул огромный и безвкусный бриллиант.

— Не было? — прошипел он. — А это что?

Он снова схватил мою руку — правую, нащупал безымянный палец. Его пальцы были холодными и влажными.

— Дмитрий, прекрати, — сказала я, но он не слушал. Он уже был где-то далеко, в своём мире, где всё можно исправить одним верным движением.

— Ты мне врёшь, — бормотал он, пытаясь надеть кольцо. Палец дрожал, металл скользил по коже. — Ты не посмеешь так поступить. Не посмеешь просто взять и уйти. Это нечестно.

— Это неправильно, — я попыталась отодвинуть руку, но он притянул меня к себе, прижал к груди. — Хватит! Ты не должен заставлять! Я тебе не принадлежу!

— Нет! — его голос сорвался на визгливый шёпот. Он всё же натянул кольцо до упора — металл впился в кожу. — Нет, ты моя. Всегда была и будешь. Всё встанет на свои места. Видишь? Теперь ты моя.

Он прижал мою ладонь к своей груди, поверх бешено колотившегося сердца. Другая его рука вцепилась мне в подбородок, пальцы впились в щёки, заставляя смотреть ему в глаза.

— Я тебя люблю, — выдавил он, но в этих словах не было ни капли любви — лишь отчаянная, истеричная потребность обладать.

Внутренний лёд треснул. Что-то давнее, тёмное и горькое вырвалось наружу.

— Ты меня не любишь! — мои слова громко и отчётливо прозвучали под сводами, отразившись эхом от мраморных стен. — Ты любишь только себя! Своё положение, свой комфорт, свою игру в нормальную семью! Я для тебя всего лишь каприз! Признак того, что ты состоялся!

— Замолчи! — он тряхнул меня, но я не умолкала.

— Ты не видишь меня! Никогда не видел! Я для тебя — просто красивая сложная вещь, которая должна молча стоять на полке!

Он попытался замкнуть мне рот поцелуем — жёстким, властным, почти укусом. Я отшатнулась, но он не отпускал; его руки скользили по спине, сжимая и впиваясь в неё. Я упёрлась ладонями в его грудь, пытаясь оттолкнуть, но он был гораздо сильнее. Регулярный спорт, генетика, ярость — всё работало на него.

И в этот момент на его плечо твёрдо легла рука. Пальцы сомкнулись на ткани смокинга.

Дмитрий замер. Его прерывистое горячее дыхание остановилось у моего виска.

— Уберите от неё руки, — прозвучал спокойный, ровный голос. — Вы причиняете ей физическую и психологическую боль.

Дмитрий медленно, очень медленно отпустил меня. Развернулся, спина напряглась, словно пружина. Перед ним стоял Аид — безупречный, невозмутимый, его синие глаза пристально устремлены на Дмитрия.

— А, — протянул Дмитрий, и в голосе закипела новая, ещё более ядовитая злоба. — Любовничек подоспел. Приятно было трахать мою невесту, да? Хотя нет… прости. У вас же нет чувств. Особенно у тебя. Есть только функции. Ну и как? Она осталась довольна твоим… обслуживанием?

Аид не моргнул. Его лицо оставалось нейтральной маской, но в глазах я уловила едва заметную рябь — не эмоцию, а интенсивную обработку данных.

— Я не могу и не хочу обсуждать с вами подобные вещи, — сказал он. — Моя задача — обеспечить её безопасность. Вы представляете угрозу.

— Не хочешь? — Дмитрий истерично рассмеялся, коротким, сухим звуком. — С каких это пор ты вообще можешь что-то хотеть? Ты — гребанная машина.

Он резко шагнул вперёд, занёс кулак — и ударил так, что тот со свистом рассек воздух.

Удар пришёлся в скулу, с лёгким глухим звуком, будто били по плотной резине. Аид отшатнулся на полшага, голова дёрнулась в сторону. Он медленно поднял руку, прикоснулся пальцами к месту удара, словно проверяя целостность. Затем опустил руку и снова выпрямился — его взгляд не дрогнул.

— Оставьте Еву в покое, — повторил он тем же ровным тоном. — Она не хочет с вами быть.

— Не ломай драму! — взревел Дмитрий, и его лицо побагровело. — Я сейчас тебя так отделаю, что Сергей неделю будет собирать по запчастям! И знаешь что? Ты ничего не сможешь сделать! Ты — машина! И не посмеешь тронуть человека!

Он снова подошёл, сжимая кулаки, плечи напряглись для нового удара. Я не думала — просто бросилась между ними, ухватила его за руку, пытаясь заломить её, как учили на курсах самообороны. Но платье сковывало движения, а его рука была словно из стали. Он лишь фыркнул, дёрнул плечом — и отшвырнул меня в сторону.

Я потеряла равновесие, споткнувшись о край низкой мраморной тумбы с огромной композицией из белых орхидей. Тумба с грохотом опрокинулась, горшок разбился вдребезги. Я упала на колени, вдавив ладони в землю и острые осколки. Боль резко пронзила руку, но я почти не почувствовала её — только запах влажной земли и раздавленных цветов.

И тут из-за двери, ведущей в зал, вышла уже знакомая девушка, что сидела с Николаем. Она остановилась, окинув взглядом картину: Дмитрий, готовый к драке; Аид, застывший в оборонительной стойке; меня — на коленях среди грязи и осколков.

— Что здесь происходит? — её голос был тихим, но разрезал напряжение, как лезвие.

Дмитрий остановился, медленно опустив кулаки. Он обернулся к ней, и на лице попыталась всплыть дежурная начальственная улыбка — но ничего не вышло.

— Ничего особенного, — проговорил он, голос срываясь на хрипоту. — Вас это не касается. Просто… рабочий спор. Вернитесь в зал, там началась развлекательная программа.

Она не двинулась с места, лишь подняла бровь, медленно окидывая взглядом пространство: разбитый горшок, растоптанные цветы на безупречном мраморе, моё перепачканное землёй платье.

— Мне кажется, это моё дело, — произнесла она, делая ударение на «моё». — Учитывая, что я — один из крупнейших акционеров компании «Эйдолон». Или вы забыли, Дмитрий Петрович?

Не спеша она подошла ко мне и протянула руку. Её пальцы были сухими и тёплыми. Я, всё ещё оглушённая, позволила помочь себе подняться. Земля с ладоней осыпалась на пол.

— И знаете, что я думаю? — продолжила она, обращаясь уже к Дмитрию. Она сделала шаг в его сторону, и что-то в её осанке, в холодном блеске глаз заставило его инстинктивно отступить. — Думаю, вы как будущий генеральный директор забываете об имидже. Вы — лицо компании. А это… — она кивнула в сторону беспорядка, — лицо скандала. Совет директоров очень щепетильно относится к репутации высшего менеджмента, особенно в период смены власти. Вы же не хотите, чтобы ваша кандидатура вызвала… лишние вопросы?

Он понял. Сразу. Его плечи слегка ссутулились, кулаки разжались. В глазах ярость сменилась расчётливым осознанием. Он проиграл этот раунд. Публично.

— Вам помочь? — спросила девушка, обращаясь ко мне.

Я не ответила. Просто прошла мимо Дмитрия к Аиду. Тот стоял в нескольких шагах, всё такой же безупречный и неподвижный, если не считать едва заметной ряби в глубине синих глаз — признака интенсивной внутренней диагностики. Я подошла, подняла руку и, почти не дыша, осторожно коснулась кончиками пальцев его скулы.

— Повреждения? — спросила я сдавленным шёпотом. — Ничего критичного?

Он медленно покачал головой, не отрывая взгляда от моего лица, сканируя и анализируя моё состояние.

— Поверхностные. Сенсорный массив в норме. Структурная целостность не нарушена.

За моей спиной раздался сдавленный хриплый звук. Смешок.

Я обернулась.

Дмитрий смотрел на нас. На мою руку, касающуюся лица Аида. На его пассивную, аналитическую позу. Всё напряжение, вся показная холодность, на которую он пытался перестроиться после выговора акционерки, испарились. Его лицо исказила чистая, неприкрытая ненависть. Но не к Аиду. Ко мне. К той заботе, которой он от меня никогда не удостаивался.

— Знаешь, а я хотел тебя защитить, — сказал он, глядя только на меня, словно никого больше не существовало.

Всё внутри насторожилось.

— От кого? — спросила я, и голос прозвучал хрипло.

— От Олега Лебедева, — он улыбнулся, тонко, с притворным сожалением. — Не знаю, о чём вы там договорились, но он понял. Понял, что ты его обвела вокруг пальца. Скачала на флешку не только нужные ему имена, но и в довесок — целый ненужный список клиентов. И был, скажу я тебе, не просто зол. Он был в ярости.

Мир вокруг поплыл. Звуки из зала окончательно отдалились, превратившись в глухой, бессмысленный гул. Я стояла, и каждое его слово вбивало в меня гвоздь.

— Я… не понимаю, о чём ты, — солгала я автоматически, но голос дрогнул и выдал меня.

— Не понимаешь? — Он сделал шаг вперёд, приковав ко мне всё внимание, будто хищник к раненой добыче. — Тогда объясню. Твоя заявка для некой Анны на выезд навела меня на мысли: раньше ты так никому не помогала. Конечно, я сомневался, связано ли это со списком, о котором говорил Олег. Но потом, вчера, пока ты ретировалась в туалет, я заглянул в твой телефон.

Во рту пересохло.

— Ты что…

— Пароль? — перебил он. — «1709». День, когда ты устроилась в компанию. Сентиментально, да? И очень глупо. Я без труда его запомнил — ты не раз вводила его при мне и никогда не меняла. В общем, я нашёл тот экстренный вызов месячной давности. Из-за которого ты бросила меня одного в квартире и умчалась, как ошпаренная.

Он сделал паузу, смакуя момент. Аид рядом со мной слегка сместил вес тела, готовясь к любому развитию событий.

— И я передал Олегу всё, что у меня было, — закончил Дмитрий. — Не только номер. Адрес, где она живёт, место работы, даже модель её андроидов — Арес, кажется? Она имеет прямое отношение к исчезновению Владимира, да? И ты, моя дорогая, покрываешь её. Не знаю, о чём ты думала. Мне стоило немалых усилий уговорить Олега не трогать тебя. Это было непросто, но я сделал это для тебя.

Тишина. Абсолютная, кроме звенящего гула в ушах. Анна. Олег знает. Он знает всё.

Ледяная волна охватила меня с головы до ног. Я посмотрела на Аида. В его глазах мелькнуло быстрое, почти невидимое движение — анализ, оценка угрозы, перебор вариантов действий. Он понимал. Понимал прекрасно.

И тогда во мне что-то щёлкнуло. Страх сменился злостью и отвращением — таким глубоким, что его можно было потрогать.

Я медленно подняла левую руку. Бриллиант в кольце поймал тусклый свет фойе и издевательски сверкнул. Я смотрела не на него, а на Дмитрия. Потом сжала пальцы на металле, ощущая, как он впивается в кожу, и одним резким сильным движением рванула кольцо.

Оно соскользнуло легко, оставив на безымянном пальце красный болезненный след.

— Ты сделал это не для меня, — сказала я низким, хриплым, но абсолютно чётким голосом. — Ты сделал это для себя. Как и всё в своей жизни.

Я взмахнула рукой — коротко, резко. Кольцо взмыло в воздух, сверкнуло дугой и упало на мраморный пол прямо перед его ногами с сухим высоким чвяк. Оно подпрыгнуло, покатилось и замерло, уткнувшись в лакированный носок его туфли.

— Сегодня ты своими амбициями, возможно, подписал смертный приговор невинной женщине, — закончила я. — Надеюсь, тебе будет нелегко жить с этим.

Я развернулась. Рука сама потянулась к Аиду, уводя его за собой. Он оказался рядом мгновенно; его пальцы мягко, но неумолимо обхватили мой локоть, направляя к тяжёлым дверям выхода. Он шёл, прикрывая меня своим телом, голова повёрнута назад: синие глаза сканировали Дмитрия, замершего у разбитой тумбы, и пространство вокруг в поисках угроз.

Мы стремительно шли к выходу. Шаг за шагом, отмеряя расстояние от прошлого — к тому, что должно было случиться теперь. Дверь была тяжёлой. Аид толкнул её передо мной одной рукой, другой по-прежнему придерживая меня.

Ночной воздух ударил в лицо — резкий, пронизывающий, пахнущий свободой, которая теперь отдавала опасностью. Я сделала шаг из ослепительного фальшивого мира «Эйдолона» в тёмную непредсказуемую реальность, унося с собой комок ужаса за Анну и тепло руки единственного существа, которое теперь для меня значило всё.