Порт. Знаете ли вы, что значит это слово? Плеск моря, гудки, скрип лебедок и кранов, разноголосая толпа. Запах соли и йода, нефти, свежих арбузов, кофе, пота, полыни, розового масла, рыбы, смертных грехов. У причалов особая, ни на что не похожая жизнь. Огромные толстобрюхие пароходы выбрасывают из своих недр сокровенные плоды: зерно, лес, сгружается в вагонетки уголь. Стальная лапа выхватывает из пароходного чрева тюки и бочки, аккуратно укладывает груз на уготованное место. По широким крепким сходням цепочкой движутся грузчики: закопченные персы в грязных чалмах, полуголые разбойного вида турки, братья-славяне с мускулатурой Ивана Поддубного, но пьяные, как в последний Судный день. Возле гигантов пароходов снуют юркие лодчонки под рваными парусами. То и дело какая-нибудь крохотная посудина пересекает бухту, исчезая в соленой дали. Пыжась от гордости, катит к причалу лихой «Ванкувер» — катерок, таща ленивую баржу. А у самого горизонта на грани морского и небесного мелькнет волшебным видением в лучах закатного солнца гордая яхта-птица, распустившая розовые паруса-крылья. Там, за этой гранью, чайки и дельфины, Золотой Рог и Айя-София, скалистые берега Эллады, священные Дельфы, остров Крит. А еще дальше ливийские пески, пальмы, многофутовые океанские волны, Африка, Жизнь, Смерть, Любовь, Вечность. Боже ж ты мой! Вы закрываете глаза, и порт обрушивается на вас гомоном, криками, запахами, солнцем. А по водной глади, едва касаясь прозрачными ступнями воды, идет тот самый беспутный Ангел, основатель Одессы, полуголый, хмельной и веселый, таща на горбу тюк лионского бархата. И трепещут за его спиной белоснежные небесные крылья.

Ленивый кавказец, наслаждавшийся в одиночку арбузом, на вопрос Красовского о спасательной шхуне «Святая Ирина» указал в сторону пятого причала. Между пятнистыми от ржавчины пароходами Добровольного флота затаилась поджарая двухмачтовая шхуна. Рядом на пристани сушилось несколько шлюпов. Матросы смолили их днища, покрывали заново борта свежей краской. Костю Лакриди адвокат застал за любопытным занятием. В толпе водолазов и грузчиков он с наслаждением наблюдал за схваткой двух встрепанных петухов. Рыжий кочет с рваным гребнем яростно наскакивал на лохматого пестрого. Зрители трепетно ждали исхода поединка. Увидев Красовского, Костя вразвалочку направился к нему.

Тридцатилетний Костик был чистокровный грек из рода не каких-нибудь, а самых настоящих балаклавских греков. По правде сказать, он глубоко презирал все человечество, кроме балаклавских греков, водолазов, футболистов, Девы Марии, младенца Христа и своей патронессы святой Ирины. Подойдя, Костя с достоинством протянул бывшему футбольному беку загорелую крепкую руку. Свидание сторон произошло так, словно эти самые стороны только вчера расстались в кофейне. Костя не любил лишних слов.

Первым делом он провел гостя на борт своей шхуны. Посудина понравилась Александру хищной осанкой и чистотой. Он высказал восхищение негромким возгласом. Костя, прищурив узкие голубые глаза, оценил лаконизм похвалы и пригласил адвоката в свою каюту. В маленькой каютке по стенам висело штук семь олеографий, изображавших святую Ирину. В углу над койкой помещался складной алтарь Святой Девы с Младенцем, Николой-угодником и апостолом Андреем. Костя любил держать всех морских покровителей под рукой. Он достал из ящика пузатую бутылочку и плеснул в граненые стаканы колониального рома.

— Со свиданием! — сказал он, чокнувшись с адвокатом.

Александр, коря себя в душе за ежедневные возлияния, последовал его примеру. Без этого разговора с Костей не получится. Жгучая ароматная жидкость омыла душу, внутри потеплело. Подумав, что во всем есть дурная и хорошая стороны, Красовский допил ром.

— Давно в Одессе? — осведомился Костик.

Получив ответ о том, что адвокат приехал из-за убийства Дезирелли, Костик задал новый вопрос:

— Зачем, Александр Георгич, вмешиваешься в такие дела?

— Ты знаешь, как его убили?

— Да. Я разговаривал с его братом. Они получили известие из полиции.

— А я видел его тело собственными глазами.

Костик налил в стаканы новую порцию.

— Я хочу найти убийцу, Костя! Полоумный ли он или здоровый, но я хочу его найти. И ты поможешь мне.

Костя посмотрел ему в глаза и просто сказал:

— Хорошо.

— Ты знаешь, зачем Ленька поехал в Петербург?

— Нет. О своих делах Леонид Юрьич никогда не говорил. Мы с ним сидели здесь, и он сказал, что уедет на неделю.

— Может быть, он хотел с кем-нибудь встретиться? Называл какие-то фамилии?

— Нет. Просто взял у меня часть своих бумаг, и все.

— Каких бумаг?

Костя поднялся, отпер ящик конторки и достал оттуда небольшую кожаную папку.

— Вот, — сказал он, отдавая ее Красовскому.

Адвокат раскрыл папку. Там лежал потрепанный блокнот и несколько газет.

— Мореход держал у меня все это, — пояснил Костя. — По приезде пришел и отдал. Сказал: пусть будет у тебя. Боялся растерять при переезде из гостиницы в гостиницу.

— А что он взял с собой?

— Не помню, — честно признался Костик, — к тому времени много было выпито.

— У него в номере при осмотре никаких бумаг не обнаружили.

— Вряд ли там было что-то важное. Бумаги его особо не беспокоили.

— Слушай, а про экспедицию ты что-нибудь знаешь?

Костя пожал плечами.

— Примерно год назад он был с «Меркурием» в Лагосе, в Гвинейском заливе. Русские пароходы только недавно стали ходить этим курсом. Говорил, что познакомился там с одним французом. Тот раньше бывал в России. Какой-то профессор, ученый — этно… этно… — Костя щелкнул пальцами, ловя слово.

— Этнограф?

— Ага. Вроде этого. Короче, тот сманил его к себе на службу, посулил хорошее жалованье. Экспедиция собиралась большая. Участвовали там еще четверо наших. Шли в глубь страны к верховьям реки Нигер. Живут там какие-то черные нехристи, которых изучает этот профессор. Ну, Леонид Юрьич сначала при нем был, вроде помощника. А потом тот поставил его охранять разное собранное барахло и отправил назад. Мореход захватил всех русских, да и негра в придачу, и вернулся в тамошнюю столицу. Отдал барахло французским властям и получил расчет. Короче, к реке он так и не попал. Потом они ожидали русского парохода. Жили в Лагосе. Говорил, что городишко — сущая дыра.

— Костя, а про спутников он тебе что-нибудь рассказывал, кто они?

Костя невозмутимо хмыкнул.

— Один здесь, работает в порту. Но от него толку мало. Негр — он и есть негр. Мы его Балалайкой зовем. Нехристь. Ругается по матушке, аж уши вянут. Это его на пароходе выучили. Дезирелли хотел пристроить его на «Меркурий», но того выгнали через три дня. Его барыня деликатно просит, а он ей по матушке, басурман, шпарит! В порту болтается. Водку приучился пить. Пляшет как черт! Аж до пены допляшется. Полежит, отойдет маленько и снова пляшет. Еще про одного он, Александр Георгич, говорил, что это, мол, русский немец Рустен, или фон Рустен. Доктор какой-то. Живет в Гельсингфорсе. Он к нему скатался летом в гости. Про остальных ничего не знаю.

— Костя, а зачем Леонид ездил в Ялту?

— В Ялту? — Костя нахмурился. — Вот чудное дело, Александр Георгич, он оттуда получил письмо. Поехал на неделю в начале июня. Но вернулся быстро. И как будто не в себе. Нервный какой-то. Но потом дела с актеркой из «Северной» закрутились, он и отошел. Но мне ни слова не поведал.

Красовский полистал потрепанный блокнот, поворошил газеты.

— Ты читал эти бумаги?

— Я, Александр Георгич, читать не охотник, — усмехнулся в рыжие усы Костя. — Помнить вроде бы должны. Писаний я этих не читал. Не до них было — работы в порту полно. Как узнал про его смерть, хотел, правда, взглянуть, что там. Да, — он махнул рукой, — так ни строчки и не разобрал. Кто же его убил, по-твоему, Александр Георгич?

— Эх, если бы знать, Костя! Мы с Саблиным сначала взялись за Мансурова.

— За Мансурова? Зря. Пустой номер. Разве б эта медуза решилась на такое дело?

— Враги у него были?

Костя помолчал.

— Александр Георгич, ты человек образованный. Вот скажи мне: наш христианский бог против иностранных бесов помогает?

Красовский хотел ухмыльнуться, но, к счастью, вспомнил, что насмешек в религиозных беседах с Лакриди не допускалось. Костик был на удивление суеверен. Рыбача на баркасах, он ни за что не выходил в море, не поставив свечки в портовой часовне Николе-угоднику. Возил с собой многочисленные монастырские «святыньки», а выходя на поле перед началом футбольного матча, долго крестился в раздевалке, шепча молитвы и целуя большой палец.

Адвокат как можно серьезнее уточнил:

— О каких это бесах ты говоришь?

— А вот о каких. Как-то в мае, сразу после приезда, встретил он меня в порту. Я как раз в собор шел, хотел за упокой души водолаза Левы Стасенко молебен заказать. Он и стал надо мной смеяться: дурак ты, говорит, дурак необразованный. А еще балаклавский грек. Религия, говорит, один обман. У всех народов боги напридуманы: у кого в образе человеческом, у кого в зверином, а суть одна — пустота, чтоб народ простой грабить легче. Я было спорить стал, крест нательный показал, а он в ответ достает из кармана фигурку махонькую. Зверь такой, вроде большой кошки, в цирке Труцци их еще красотка одна показывает. Фигурка из дерева. Он мне и говорит: вот ты крест чудотворным считаешь, а негры в Дагомее чтят вот этого зверя, боятся его и жертвы ему разные приносят. Ты веришь, что за богохульство тебя гром разразит небесный, а они, мол, ждут, что за это самое их зверь с потрохами сожрет. А я, мол, на всю эту брехню плюю с высокой колокольни. Я ему еще сказал, что зверь есть зверь — суть бес, идол деревянный, а Бог есть Бог, Единый, милосердный. Но он только засмеялся…

— Ну, я что-то не пойму, к чему ты клонишь?

— А вот к чему. Как узнали мы в порту, что Леонида Юрьича в Петербурге убили, стали говорить меж собой. А Балалайка, негр этот самый, аж серый от страха стал. «Агассу! — кричит. — Агассу добрался до белого господина!» Начали мы у него честь честью спрашивать, что за агассу такое. А он пролепетал только, что это, мол, их бог какой-то нечестивый. «Он еще убьет, — кричит. — Он всех убивает в гневе!» А по-моему, этот бог их — суть бес, и дела его все бесовские.

— Слушай, а поговорить-то с этим Балалайкой можно?

— Отчего ж! Можно. Я его разыщу и приведу нынче вечером в кофейню на набережной. Только водки возьми, Александр Георгич, он за водку что хошь сделает.

— Ладно, Костя, мы с Саблиным придем.

Костя нахмурился:

— Зачем туда фараону соваться? Там его благородию делать особо нечего, не то место.

— Ну хорошо, я один приду, — согласился Красовский, решив не настаивать.

Саблин отнесся к этой идее с неуместной иронией.

— Негр, говоришь? — прищурился он, выслушав адвоката. — Ну-ну. Ходите с бубей, господин детектив. Негры в Одессе — явление, прямо скажу, замечательное.

— Почему?

— Волнуют воображение публики. Особенно женской ее половины. В прошлом месяце в заведении мадам Лосенко был ба-алышой скандал. Барышни поспорили из-за черного гостя. Ласточки! Говорили, что ничего подобного они ни у кого раньше не видели.

— Пошляк! — поморщился Красовский. — Пусть он хоть сто раз негр. Надо все равно с ним встретиться. Ведь он был вместе с Мореходом в Дагомее!

— Оставь мне Ленины сочинения, — попросил Саблин, — почитаю.

Захватив бутылку, Красовский, как стемнело, направился в кофейню. Греческая портовая кофейня была излюбленным местом сбора соленой публики. Мсье Либману с Дерибасовской, владельцу знаменитой аристократической кофейни, и не снилась такая популярность. В подвале, где подавали за гроши густой кофе и кислое молодое вино, не спрашивали у посетителей «како веруеши?». Здесь терпели всех, кроме фараонов. И Александр мысленно похвалил себя за то, что пришел один. Спустившись по выщербленным ступенькам в зал, полуосвещенный двумя лампами-молниями, он огляделся по сторонам. На него обращали внимание. Да и сам он в своем аккуратном английском костюме чувствовал себя белой вороной среди этой публики.

— Александр Георгич! Иди сюда! — крикнул из табачного дыма Лакриди.

Красовский пробрался к столику, за которым в одиночестве восседал Костик. Он подмигнул смуглому хозяину, и тот принес им по чашке кофе с гущей и кувшин местного розового вина.

— А негр где? — осведомился Красовский, усаживаясь.

— Придет. Его мой боцман в чувство приводит. Мы его насилу нашли в доках. Нализался, паскуда этакая, Балалайка! Но боцман умеет с такими ладить. Несколько ведер воды — и подаст на блюдечке.

Красовский с наслаждением пил горький ароматный кофе и разглядывал посетителей. Вокруг веселилась удалая братва. В большинстве греки, татары, бессарабы. В углу недалеко от входа две испитые личности выводили при помощи гармони и мандолины сладостную сиплую мелодию.

— Он по-русски говорит?

— С трудом. Почему его Балалайкой-то зовут? — улыбнулся Костя.

Улыбка удивительно красила его невозмутимое обветренное лицо.

— А в основном все по матушке. Так что прощения просим заранее.

Мимо их столика прошла развинченной походкой молодцеватая личность, одетая в ярко-красную шелковую косоворотку, плисовые штаны и лаковые сапоги. Окинув Красовского быстрым взглядом, личность подсела к шумной компании, расположившейся за двумя сдвинутыми столами. Адвокат почувствовал чей-то взгляд. Сидевший в центре компании здоровенный детина в изорванной тельняшке бесцеремонно рассматривал его темными воловьими глазами. Алая шелковая личность что-то шептала ему в заросшее курчавыми волосами ухо.

Костик, перехватив взгляд Красовского, обернулся:

— Анархисты это, Александр Георгич! Говорят — политические, идейные. А по-моему — одна рвань босяцкая.

— Нелегалы, что ли?

— А черт их разберет. Говорят, что революционеры — нелегалы. А сам этот барон Ядов, в тельняшке который, каждый божий день на Ланжероне торчит. Его там каждый легавый знает. Я в их дела не вмешиваюсь. Темные дела. После пятого года они сгинули куда-то. А нынче опять как грибы после дождя расплодились.

— А Дезирелли не был знаком с этим Ядовым?

— Он политикой не интересовался, Александр Георгич. Хотя поговорить об анархии любил. Мне все внушал: ты должен быть, Константин, свободен, как альбатрос. Живи и не мешай жить другим. Это мне нравилось, только вот в бога он не верил.

Двое дюжих молодцов отделились от компании анархистов и, протискиваясь меж посетителей, пошли к столику Красовского. Руки они невежливо держали в карманах, а те что-то уж очень оттопыривались.

— Извиняюсь, — сказал один из них, вставая у Лакриди за спиной, — Костя, почему ты не представишь своего друга?

Адвокат заметил, что Лакриди стиснул в кулаке кофейную чашку.

— Тебе, что ль, я должен его представить? — спросил он, не оборачиваясь.

— Господин Ядов хочет знать, кто этот тип. Уж больно на шпика смахивает.

Второй молодец приблизился вплотную к Красовскому и вдруг схватил его волосатой лапищей за крахмальную рубашку, приподнимая из-за стола:

— Ну-ка, господин хороший, чегой-то вам тут понадобилось, а? Интересненько! — сладко мурлыкнул он. Рука его медленно поползла из кармана.

Александр на секунду опешил от такой наглости. Но в следующее мгновение задохнулся от возмущения: принять его за шпика! Давняя сноровка сослужила службу. Крепкий кулак адвоката точно попал в квадратную челюсть любопытного анархиста. Взмахнув рукой, тот потерял равновесие и шлепнулся на соседний столик.

— Полундра! — взвизгнул второй любопытный, но Костя, развернувшись, запечатал крик души увесистой соломоновой печатью.

Посетители кофейни загудели. Барон Ядов привстал из-за стола. Его соратники сгрудились вокруг. В этот миг в дверь с улицы ввалилась ватага Костиных водолазов во главе с боцманом, он вел под руку долговязого негра, одетого в невероятный костюм.

— Братва! — крикнул Костя.

Боцман мигом оценил ситуацию. И водолазы подоспели к своему капитану на выручку. Красовский увидел в руках алого молодца револьвер. Но Ядов величественным жестом остановил своих соратников. Он вышел из-за столика и с достоинством пошел среди замолчавших посетителей. Рваная тельняшка обнажала его выпуклую татуированную грудь. На пальце блестело массивное золотое кольцо с драгоценным камнем.

— Спокойно, Костя! — сказал он, встав напротив Лакриди. — Не надо производить такого шума. У меня начинается мигрень. — Он мельком взглянул на своих молодцов, встававших с пола. — У мальчиков дурные манеры. Я всего лишь хотел узнать имя этого господина. Но мальчики не умеют обращаться с порядочными людьми вежливо и ненавязчиво.

Костя хотел сказать что-то крепкое, но Красовский опередил его:

— Моя фамилия Красовский. Я адвокат, а не шпик, как вы думаете.

— Барон Ядов, — отрекомендовался анархист, — всегда к вашим услугам. Прошу прощения за этот маленький тарарам. Мальчики не терпят полиции и обожают шумовые эф-фекты!

С этими словами он направился к выходу. За ним цепочкой потянулась его свита. Последним вышел молодец в алой косоворотке, одарив Красовского колючим недобрым взглядом.

— Чего вы с ними не поделили? — спросил боцман. — С такими надо ухо востро держать, а то пулю-то не больно переваришь даже в нашем привычном брюхе.

— Ничего! — Костя сплюнул на пол. — Пусть знают, что со «Святой Ириной» шутки плохи.

Боцман подтолкнул вперед негра и сказал:

— Вот и мы. Господин Балалайка собственной персоной!

Красовский, несмотря на инцидент с бароном Ядовым, едва не расхохотался, узрев господина Балалайку. Это был высокий, атлетически сложенный молодец, черный, точно сапожная вакса. На лице нестерпимой белизной сверкали лишь белки глаз да великолепные зубы. Балалайка широко улыбался толстыми лиловыми губами. Типичные негроидные черты его были не лишены приятности. Их немного портили только неровные шрамы, которые тремя параллельными полосами шли вдоль обеих щек от скул до рта. Негр оказался одет в костюм, заслуживающий подробного описания. Прямо на голое тело он натянул женскую кофту из пестрого ситца и парусиновые штаны в клетку. Наряд дополняло переброшенное через плечо на манер тоги старое плюшевое одеяло, усеянное ядовито-пурпурными розами. Балалайка был бос, зато на его груди кокетливо красовались два амбарных замка на толстой собачьей цепи. За ухом он хранил самокрутку.

— Ну здравствуй! — улыбнулся Красовский. — Как тебя зовут?

Негр еще шире улыбнулся и хитро подмигнул адвокату. От него разило спиртом. Стало очевидно, что труд боцмана был еще далек до завершения. «Кого только не встретишь в Одессе!» — с восхищением подумал адвокат.

— Отвечай, нехристь, Александр Георгичу! — сказал Костя, хлопая негра по плечу. — Он человек хороший, не обидит. Водки даст.

При слове «водка» улыбка у Балалайки расползлась от уха до уха. Важно кивнув, он отступил на шаг, приложил руку к груди и изрек:

— Лусунгу! — Потом сильно ударил себя в грудь кулаком и повторил: — Мы — Лусунгу. Мы — бапенде. — Нахмурился и уточнил: — Балалайка — плохо. Лусунгу — хорошо. Мы — Лусунгу. Б…!

— Не ори, нехристь! — прикрикнул Костя. — С тобой как с человеком разговаривают!

Водолазы всей компанией сгрудились вокруг Красовского и Лусунгу.

— Послушай, Лусунгу, ты, видно, хороший парень, — сказал Красовский, — расскажи мне о Дезирелли, о белом, с которым ты был в Лагосе!

Негр переспросил:

— About Big Massa?[4]

— Yes, about Big Massa[5]. Ты ведь был там с ним?

— Лусунгу жил в Лагосе. Лусунгу служил в миссии. Белый дал Лусунгу монет и сказал: пойдешь к реке? Лусунгу — бапенде. Лусунгу — воин. Он ничего не боится. Он пошел.

— И умница! — пропел Костик, подмигивая Красовскому. Он налил водки в пустую кофейную чашку. Лусунгу следил за ним сверкающими глазами.

— И что дальше?

— Я был с белым. Там было много белых. Очень много. Мы шли по лесу. Долго. So long. Потом белый господин сказал: пойдем домой. Лусунгу пошел. Потом ууу! — завыл негр. — Приплыла большая рыба.

— Пароход, — пояснил Костя.

— Масса сказал: Лусунгу, хочешь со мной? Лусунгу — воин. Он не боится. Он пошел с хозяином на большую рыбу.

— Понятно. — Адвокат кивнул. Костик передал Балалайке чашку. Тот лихим, совсем русским жестом опрокинул чашку в рот и втянул воздух широкими черными ноздрями.

— Well, — сказал он, блаженно улыбаясь. — Хо-ро-шо!

— Лусунгу, белый умер. Убит, killed. Ты знаешь, кто его убил?

В блаженных глазах негра мелькнул страх. Он потянулся за бутылкой, но Костик отодвинул ее.

— Лусунгу — воин. Но он боится.

— Кого ты боишься?

Негр посмотрел на адвоката.

— Агассу! Лусунгу ничего не сделал агассу! Он просил белого, но тот ушел. Агассу разгневался. Он убил белого. Он убьет их всех. Он убьет и Лусунгу!

— Что такое агассу? Я не понимаю.

Негр погладил себя по изрытым шрамами щекам.

— Когти Агассу! Бапенде мечен когтями агассу! — Он вдруг зарычал, оскалившись, пригнулся к столу: — Агассу — бапенде. Леопард — белым. Лусунгу боится, леопард убьет его.

— Да при чем здесь леопард? — с досадой воскликнул Красовский.

Лусунгу скорчился. Он словно внезапно протрезвел.

— Агассу — великий бог. Белый оскорбил его. Белый умер. Они все умрут. Он разъярен.

— Но откуда ты знаешь это?

— Бапенде знают. Когда леопард убивает, он оставляет следы. Разве на белом господине не было следов? — Лусунгу провел растопыренной кистью по груди и бокам. — Когти агассу крепки, как железо. Он рвет кору на дереве, когда разъярен. Он всегда оставляет свой знак.

— Но чем же белый оскорбил твоего бога?

Но Лусунгу приложил палец к толстым губам и отрицательно покачал головой.

— Бапенде знают. Лусунгу нет.

Больше он ничего не сказал, как они его ни расспрашивали. Негр с жадностью пил водку, быстро опьянел, и понять его стало невозможно. Он что-то бормотал, щедро пересыпая речь чудовищными ругательствами, произнося их на удивление правильно. Наконец он выскочил из-за стола и начал плясать под звуки гармони и мандолины, к вящему удовольствию пьяной публики.

— Жарь, Балалайка! Черт тебе в душу! — орали из-за столиков. А Балалайка-Лусунгу плясал, запрокинув тяжелую голову, дикий ритмичный танец, нелепый и странный в прокуренной портовой кофейне, забитой до отказа матросами и биндюжниками.

— В общем, бред, Валя. Ты был прав. Дикарь этот — просто несчастное создание, — говорил Красовский Саблину, сидя у него в кабинете, куда заглянул после кофейни, увидя, несмотря на поздний час, в окне свет.

Саблин прошелся по кабинету.

— Он говорил, что леопард оставляет следы? — серьезно переспросил он.

— Да.

— Мол, он разъярен и убьет еще?

— Да, черт возьми. А что ты так взволнован?

— На, прочти вот это, — хмуро сказал Саблин, протягивая Красовскому пожелтевшую газету, — это я нашел среди Ленькиного архива.

Александр недоверчиво взял газету. Это был номер ялтинского «Голоса» за пятое июня. Обычная провинциальная газетенка в три листа. Взглянув на разворот, адвокат прочел жирный заголовок: «Загадочное убийство». «Вчера утром в собственном доме на Большой улице был найден мертвым г. Листопадов Павел Федорович. Известный ученый-путешественник, месяц назад вернувшийся из поездки по Западной Африке. Убийца, по мнению полиции, душевнобольной, бежавший из губернского психиатрического приюта, проник в дом г. Листопадова среди ночи через незапертое окно. Беспорядок в комнатах свидетельствует о яростной борьбе между нападавшим и жертвой. Однако, к прискорбию, в эту ночь Листопадов, отпустивший прислугу, был лишен помощи. Г. Листопадов задушен. Кроме того, на его теле имеются многочисленные бороздоподобные раны, нанесенные, видимо, душевнобольным преступником в болезненном припадке. Полиция ведет розыск лица, страдающего недугом, представляющего опасность для общества».