До мансуровской дачи было близко, но все равно они летели туда сломя голову. Старый одесский извозчик что есть мочи погонял шуструю сытую лошаденку, с юмором оглядывая чудных седоков: богатыря-пристава в лихо сдвинутой набекрень фуражке и плотного светловолосого господина в отличном твидовом английском костюме. У кованых чугунных ворот извозчик остановился. К пролетке подбежал какой-то оборванец, кивнул в сторону дачи: там, мол, все — и исчез в темных кустах. Саблин открыл калитку. Миновав разросшиеся акации, они пересекли неосвещенную лужайку и поднялись по ступенькам на веранду. Красовский открыл незапертую застекленную дверь. Никого не встретив, они прошли по темному коридору. Впереди послышался шум. В конце коридора распахнулась дверь, мелькнул свет. Тонкий истеричный голос закричал: «Ненавижу! Тварь! Грязная тварь!! Ненавижу!» А потом раздался выстрел и следом за ним дикий звериный крик.

Они ворвались в комнату. Это была гостиная, богато и вычурно убранная. Ярко горела хрустальная люстра. На полу на медвежьей шкуре сидел на корточках Мансуров, зажимая рукой плечо. Из-под ладони на белой батистовой рубашке расплывалось алое пятно. Перед ним, держа маленький револьвер, застыла Ларская, закутанная в серую накидку. В углу комнаты прижался к стене щуплый Соловушка.

— Бросьте револьвер, — приказал Саблин.

Ларская, точно сомнамбула, повернулась к приставу, держа револьвер на уровне его груди. Лицо ее искривилось от отвращения и гнева. По бледным щекам текли слезы.

— Прошу вас, бросьте револьвер, — повторил Саблин, делая к ней шаг.

Револьвер с глухим стуком упал на паркет. Саблин наклонился и забрал его. Ларская укусила себя за кисть.

— Дрянь! Девка! — зашипел потерявший голос Соловушка, выходя из угла. — Как ты смеешь? Забыла, кем была?!

Красовский попытался помочь Мансурову подняться:

— Разрешите, я осмотрю вашу рану!

Но тот даже не взглянул на него. Уставившись в пустоту, он поднес окровавленную руку к лицу, понюхал кровь и коснулся ладонью губ.

— О господи! — вскрикнул Соловушка.

Тонкое бледное лицо молодого человека исказила дикая гримаса. Глаза закатились, он захрипел и запрокинулся на спину. Руки и ноги его конвульсивно задергались.

— Держите его, держите, ради бога! — крикнул Соловушка. — Я дам ему успокоительное.

Красовский прижал к полу извивающееся щуплое тело Антиноя, а Саблин поймал его ноги. Мансуров хрипел. Лицо его стало синюшным, а на алых искусанных губах выступила розовая пена.

Соловушка рысью подбежал к ним, держа пузырек коричневого стекла. Втроем они крепко прижали Мансурова к полу. Через минуту тому стало легче. Одеревеневшее тело расслабилось. Дыхание выровнялось. И только зеленые глаза оставались пугающе безжизненны. Красовский и Саблин быстро осмотрели его рану. Пуля прошла вскользь, вырвав небольшой клочок кожи. Пока адвокат бинтовал рану, Саблин вспомнил, что он как-никак лицо официальное, важное. Нахмурившись, он подступил к Соловушке:

— Итак, господин Коломиец, потрудитесь объяснить, что здесь произошло?

Коломиец-Соловушка метнул ненавидящий взгляд в сторону Ларской:

— Прошу арестовать эту женщину за попытку убийства моего друга Валерия Мансурова! — зашипел он. — Вы просто обязаны отвести ее в участок!

— Я сам знаю свои обязанности. Что здесь произошло?

— Мы находились с Валерием дома. Вдруг врывается эта женщина. Эта пошлая истеричка!

— Попрошу без эпитетов!

— Извините. Врывается, закатывает скандал. Валерий пытается ей возразить, успокоить ее наконец, но эта дрянь хватает револьвер и стреляет! Учтите, господин пристав, следующая пуля предназначалась мне!

— Значит, своим вмешательством мы спасли вам жизнь, — сухо заметил Саблин.

Соловушка только всхлипнул. Вид его был неприглядным. По потному лицу размазался грим. Руки тряслись.

— Верно, господин пристав! Ему-то вы спасли жизнь! — выкрикнула Ларская. — Тебя бы я просто убила, гадина, рука не дрогнула бы!

— Молчите, прошу вас, — сказал Саблин.

— Нет уж! Не желаю. Ведите меня в участок, сажайте! Я во всем сознаюсь. Слышите? Во всем!!!

— Выпейте воды, — сказал Красовский, подавая ей стакан.

Ларская сделала глоток и закашлялась. Подойдя к ней, Саблин шепнул:

— Успокойтесь. Все позади. Вы были не в себе, сделали глупость. Но все это прошло. Он сам вас вынудил, не так ли? Он вам солгал?

Ларская всхлипнула.

— Солгал! Он опять ездил туда. Я не могу больше этого выносить!

— Куда он ездил?

— В Каштаны к Харжевской. У них интимные отношения. Понимаете? А я люблю его и не могу представить, что он там, в доме этой развратницы.

— Кто такая Харжевская? — спросил Красовский.

— Ариадна Владимировна — известная поэтесса, друг Мансурова, — пояснил Соловушка. — Она живет в собственном имении Каштаны в ста верстах от города. Валерий Юрьевич второго октября получил от нее приглашение приехать.

— Значит, со второго октября Мансуров был у Харжевской?

— Да.

— А какого черта ему понадобилось скрывать свою поездку?

Соловушка жалко улыбнулся:

— Видите ли, об их отношениях ходит много слухов. Харжевская разводится с мужем. Боязнь огласки! И прочее…

— Понимаете?! — выкрикнула Ларская. — Он изменяет мне с ней. Ариадна сделала из него безвольную куклу! Жалкого паяца! Валерий не может ей ни в чем отказать…

— Пойдемте отсюда, господа, — сказал Саблин.

Красовский подал руку Ларской, и они втроем вышли из дома. Тихая теплая ночь встретила их за порогом. Звенели последние осенние цикады. Кипарисы шептались на ветру, сокрушаясь о чем-то печальном.

— Мадемуазель, мы с товарищем отвезем вас домой. Револьвер я пока оставлю у себя, — заявил Саблин. — Обещаю, при отсутствии жалобы Мансурова я не дам ходу этому происшествию.

— Спасибо.

На обратном пути они молчали. Пролетка остановилась у двухэтажного аккуратного особнячка в Воронцовском переулке. Саблин помог Ларской выйти.

— Господа, не осуждайте меня, — произнесла она, помедлив, — я, скорее всего, действительно пошлая истеричка, но я люблю его. И хочу быть с ним.

Саблин молча приложил руку к козырьку полицейской фуражки и вскочил в пролетку. Весь остальной путь он мрачно напевал странную фразу: «О, закрой свои бледные ноги! Бледно-русые ноги свои!»

Следующий день был ничем не примечателен и бестолков. «Ниточка» Мансурова быстро оборвалась. Раскрашенный припадочный эстет убийствами не занимался. Его влекли дела более утонченные и приятные. С утра Красовский успокаивал свою кипящую душу тем, что ездил на велосипеде по Французскому бульвару. Накатавшись всласть, он прислонил велосипед к липе и засмотрелся на порт, раскинувшийся внизу. Лакриди вернется только в воскресенье, и то если не загуляет в балаклавских кофейнях. А известно ли ему что-нибудь интересное — бог весть! Ручаться нельзя.

В полдень Александр со скуки зашел во 2-й участок Николаевской полицейской части. Желтое двухэтажное здание располагалось в конце Ришельевской улицы. У подъезда томился от безделья и уличной пыли рыжий городовой. Красовский вошел в приемную. За деревянным барьером восседал дежурный околоточный. При появлении Красовского он поднялся, надел фуражку с кокардой и кашлянул:

— Чем могу?..

— Я к господину Саблину.

— Кабинет номер три.

В приемную проскользнул кудрявый письмоводитель. В воздухе заблагоухала розовая помада от Ралле. Письмоводитель подкрался на цыпочках к подоконнику, уставленному кустистой растительностью, и стал заботливо поливать из лейки засохший кактус.

— От паразит колючий! — бормотал он. — Льешь, льешь, а он, анафема, одни иголки родит!

— Ты его залил совсем, Куропаткин! — откликнулся околоточный. — Понимать должен. Кактус — растение пыльное. Песок и жару любит, в пустынях разных обретается! Лей в меру!

— Небось! Растение — оно тоже пить хочет. Больше выпьет — сочней станет. Может, зацветет еще, анафема!

Красовский пошел искать кабинет Саблина и нос к носу столкнулся в коридоре с живописной троицей. Молоденький городовой и толстая конопатая баба в яркой ситцевой кофте волокли под руки вдребезги пьяного молодца. А тот, спустивший все до нательного креста, босой и лохматый, облаченный только в рваное исподнее, обнимал городового и ласково рычал:

— Ми-милая! Кр-расавушка ты моя! Глянь, какой я тебе гостинчик дам!

И потом обращал к бабе окосевшие глаза и бормотал:

— А эта лахудра откуда тут? Кто такая, спрашиваю?!

— Иди, ирод! — визгливо покрикивала баба. — Муж треклятый, аспид подколодный! Пропил мозги-то! Жену не узнает, рятуйте, господин хороший!

— Ты, Парфенова, не беспокойся, — обращался к ней городовой. — Отойдет! Полежит маленько на лавке в мертвецкой — опамятуется. А потом и заберешь его.

Красовский постучал в дубовую дверь третьего кабинета и вошел. Пристав, затянутый в белый аккуратный мундир, восседал за узким письменным столом, крытым зеленым сукном. На столешницу были небрежно брошены фуражка и белоснежные лайковые перчатки. Со стены на него осуждающе поглядывал Его Императорское Величество. Перед ним на табуретке распластался в расслабленной позе фатоватый господин в клетчатой паре и лимонном канотье.

— Здравствуй, Саша! — кивнул Саблин. — Располагайся.

Красовский сел на кожаный диван в углу кабинета.

— Ну-с, месье Кислярский, продолжайте. Вы не закончили.

— О чем разговор, господин пристав! Я как на исповеди. Вам, как Господу Богу, открываю все без утаечки! — истово заговорил клетчатый месье. — Итак, продолжаю: Ося, говорю я ему, я никогда не ввязываюсь в мокрые дела. Вы же это знаете не хуже меня. Зачем же, Ося, вы пытаетесь всучить мне вещь, за которой тянется красный хвост? Вы, может быть, плохо спали или к вам вернулась сбежавшая жена? Это колье знают в глаза все одесские городовые. Каждый барбос с Молдаванки выучил, что оно имеет тридцать два камня по карату каждый. И вы несете эту вещь мне?

— Итак, вы не взяли у него колье?

— Я похож на умалишенного, господин Саблин? С утра я еще был совершенно здоров! Конечно, нет! Он забрал колье и ушел. Понятно, я не стал его удерживать и оставлять обедать.

— Куда, по-вашему, он еще мог обратиться?

Клетчатый посмотрел в потолок.

— Господин пристав, я рассказал то, что знаю наверняка. Зачем, скажите, я буду изрекать какие-то догадки, причиняя многим уважаемым людям неприятности?

— Месье Кислярский, я бы на вашем месте заботился исключительно о себе.

— Вы так считаете? — встрепенулся клетчатый.

— Вы меня знаете не первый день. Кажется, я вас никогда не обманывал. Итак, куда?!

— Кроме вашего покорного слуги в Одессе есть только два места, где может успокоиться такая вещь. Если ее взял не я, то, значит, ее взял Блумфельд с Большого Фонтана.

— А если Блумфельд не оказался умалишенным?

— Тогда остается только Арон Шток. Он иногда рискует!

Саблин записал что-то на маленьком листочке и поднялся.

— Что ж, месье Кислярский, благодарю вас.

— Я могу быть свободен? — обрадовался клетчатый, хватаясь за канотье, точно утопленник за спасающую его длань, и выскользнул за дверь.

— Видел? — засмеялся Саблин. — Это по делу ограбления ювелирного магазина Пурица. Магазин взял некто Осип Оршанский, по кличке Маркиз. При нападении был убит один из служащих фирмы. Маркиз сейчас где-то в городе, сбывает камушки. Прихлопнуть бы его как муху у этого Штока!

— Господин пристав, звали? — В дверь просунул голову юркий парень в вышитой косоворотке.

— Фиалкин, дорогой, посмотри по картотеке фамилии Блумфельд и Шток. Все, что есть по ним, — мне на стол.

— Сей секунд, ваше благородие!

Саблин потянулся, точно тигр в клетке, и зевнул.

— Засиделся я, Саша! Кстати, для нас есть новости. Первая уже устарела: ответ феодосийской полиции. Мансурова в указанный период в Феодосии не было. А вторая свежая: вчера ночью привезли из Петербурга тело Дезирелли. В два часа назначено отпевание в церкви Вознесения.

— Леонид и мертвым вернулся домой. Мы все рано или поздно возвращаемся.

Они пошли в церковь. Там, среди цветов, позолоты, любопытных зевак и кучки родственников в трауре, стоял закрытый черный гроб. Священник читал молитву. Тихо плакали женщины. Под церковным куполом ворковали голуби. И пахло ладаном, цветами и смертью. Во время прощания к гробу подошла элегантная дама в густой вуали и положила на крышку белые розы. Шурша шелками, она прошла мимо. Красовский почувствовал тонкий запах духов «Убиган». Саблин вздохнул и отвернулся.