Саблин направился в полицейский участок. Вызвав дежурного околоточного, он поручил ему известить госпожу Ларскую о необходимости явиться к трем часам дня в участок. Затем Саблин зашел в сыскное отделение, где быстро переговорил с одним из лучших агентов, Васькой Червоточиной. Прикинув все, Саблин решил лично навестить дачу Мансурова, а затем установить за ним с помощью Червоточины негласное наблюдение. Взяв с собой для большей солидности двух полицейских, Саблин поехал с визитом к Иосифу Прекрасному.

Дача Мансурова пряталась в густой каштановой роще. Была она выстроена в восточном вкусе, с арками и стрельчатыми башенками-минаретами. Виллы Аркадии традиционно соперничали между собой, но дача Мансурова была одной из лучших. Старый сахарозаводчик считал себя потомком крымских Гиреев и в память о давних татарских корнях выстроил на берегу моря этот дом. Оставив одного полицейского у кованых ворот, Саблин вместе со вторым направился по обсаженной кипарисами песчаной дорожке к белоснежному дому.

В парке стояла тишина. На ухоженных клумбах красовались поздние анатолийские розы. Южная осень щедро одарила цветы багряными красками. Темные кипарисы грустно шелестели на теплом ветру, печалясь о неумолимом беге времени. Саблин подошел к мраморным ступенькам. В глубине веранды мелькнула чья-то фигура. К приставу быстро спускался тонкий юноша, облаченный в алую форменную куртку и белые перчатки.

— Господин Мансуров дома?

— Так точно. Сейчас доложу, прошу, господа!

«Отрок нежный и прекрасный», — подумал Саблин, глядя на хрупкую спину юного лакея. Через несколько минут тот вернулся и попросил полицейских следовать за ним. Они прошли через веранду и целый ряд комнат, обставленных дорогой мебелью пастельных тонов.

— Прошу, — провозгласил паж, открывая белую дверь.

Саблин вошел в просторную, залитую солнцем комнату. Огромные стрельчатые окна смотрели прямо на море. Легкий бриз ласкал кисейные шторы. На мягком диване у окна сидели Мансуров и тот самый личный секретарь Соловушка, известный полиции под фамилией Коломиец. Мансуров был одет в белые брюки и тонкую кружевную рубашку. Поднявшись с дивана, он протянул Саблину изящную руку с розовыми ногтями.

— Рад вас видеть, господин Саблин! Чему обязан? — спросил он, разглядывая пристава неподвижными зелеными глазами.

— Исключительно делам службы! — обворожительно улыбнулся Саблин, пожимая мягкую, точно бескостную, ладонь.

Мансуров пригласил его сесть в кресло. Саблин кивнул полицейскому, и тот вышел из комнаты. Из боковой двери выскользнул алый паж с подносом. Пока он разливал вино в три высоких бокала, Саблин разглядывал любопытную парочку напротив.

Мансуров был вял и бледен. Густые волосы темной живописной гривой падали ему на плечи. Под глазами лежали синие тени, а губы казались неестественно красными для бескровного лица. Коломиец-Соловушка суетился, беспрерывно сучил тонкими ручками и ножками, постоянно меняя их положение. Маленькие глаза его были подведены, веснушчатое лицо густо напудрено, а губы подкрашены кармином. На столике возле него лежало круглое зеркальце.

— Итак, господин Мансуров, в связи с убийством Дезирелли я официально уполномочен задать вам несколько вопросов касательно ваших с ним отношений, — промолвил Саблин, удовлетворившись осмотром.

Мансуров ленивым жестом коснулся виска.

— Насколько я слышал, Дезирелли убит в Петербурге. Какое же я имею отношение к этому происшествию?

— Мы опрашиваем всех лиц из круга знакомых убитого. Вы не исключение. С вашего позволения, мои вопросы и ваши ответы будут записываться в протокол.

Саблин вызвал из-за двери полицейского, и тот, расположившись за круглым столом, раскрыл папку с бумагами и приготовился писать.

— Итак, для протокола: ваше имя, отчество, фамилия, возраст, вероисповедание, род занятий?

— Мансуров Валерий Юрьевич, двадцать лет, католик, занимаюсь литературной деятельностью.

— Вы этим зарабатываете на жизнь?

— О нет! У меня постоянный доход. Литература — это только увлечение. Шалость! — улыбнулся Мансуров.

— Валерий Юрьевич, был ли знаком вам господин Дезирелли?

— Да.

— Как давно вы познакомились?

— Примерно три месяца назад.

— При каких обстоятельствах?

Мансуров посмотрел на старательно пишущего полицейского.

— Мне не хотелось бы отвечать на этот вопрос.

— Я вынужден настаивать!

Мансуров тряхнул кудрями.

— Нас познакомила Моника Викторовна Ларская на одном из банкетов после ее выступления.

— Как часто вы виделись с господином Дезирелли?

— Практически мы не были знакомы, только представлены. Несколько раз я встречал его в «Северной гостинице».

— Когда вы видели его в последний раз и где?

— Там же, двадцать третьего сентября.

— Что произошло между вами?

Мансуров хлопнул ладонью по колену. Глаза его блеснули.

— Вы же прекрасно знаете, что между нами произошло! Извольте! Он ударил меня, а я хотел получить сатисфакцию там же и немедленно. Короче — я хотел убить его!

Полицейский поднял голову и торопливо записал последние слова Мансурова.

— Но не смог при всем желании! — продолжал тот, криво улыбаясь. — Яко наг, яко слаб! Дезирелли вырвал у меня стилет, и на этом все кончилось.

— Какова причина конфликта между вами и Дезирелли?

Мансуров отвернулся.

— На этот вопрос я не буду отвечать.

— Хорошо. Где вы находились седьмого октября?

Мансуров удивленно приподнял брови.

— То есть как где? Здесь.

Соловушка кашлянул и протянул унизанную перстнями руку к бокалу с вином.

— Точнее, я уезжал на несколько дней.

— Куда, осмелюсь спросить?

— Второго я уехал по делам в Феодосию и вернулся позавчера.

— Говоря «здесь», вы имели в виду, что не были на севере, в Петербурге? Не так ли?

— Совершенно верно.

Саблин погладил пальцем светлые усы.

— Последний вопрос. Валерий Юрьевич, не страдали ли вы душевными заболеваниями?

Соловушка жалостно всплеснул руками, а Мансуров засмеялся. Смех у него был звонкий и странный: с придыханиями и всхлипами.

— Ах ты боже мой, господин пристав! Видно, и вам известны одесские слухи: дескать, Мансуров — психопат, клиент сумасшедшего дома! Но нет, уважаемый Валентин Всеволодович! Никогда я не страдал ничем в этом роде. Никогда! Батюшка, правда, держал возле меня врача. Милая была личность! Но родному батюшке и полагалось печься о здоровье наследника. Я совершенно здоров. Только немножко не похож на других, правда?

— Правда, — усмехнулся Саблин.

Мансуров прочел и подписал листки протокола. Саблин поднялся с кресла, надел фуражку.

— Господин Мансуров, предупреждаю, вы можете потребоваться для дачи дополнительных показаний.

— Всегда готов. — Мансуров быстро поднялся с дивана, приблизился к Саблину. Глядя на гиганта пристава снизу вверх мерцающими глазами, он добавил: — Прошу покорно попробовать! — И подал Саблину бокал с рубиновым каберне.

Тот усмехнулся в усы и пригубил вино.

— А знаете, Валентин Всеволодович, вы похожи на викинга! Может быть, вы потеряли где-то свои серебряные доспехи и рогатый шлем? И не ждет ли вас там, за морями, быстрый корабль с лихой дружиной?

Саблин наклонился к Мансурову и тихо сказал:

— Как знать, Валерий Юрьевич, может быть, ждет меня где-то и византийская полоняночка с зелеными глазами?

Мансуров взмахнул длинными ресницами.

— До свидания, — промолвил он.

Очутившись за коваными воротами бахчисарайской дачи, Саблин увидел на противоположной стороне улицы расположившегося в тени платанов живописного золоторотца[3]. Тот лениво покуривал огрызок сигары, найденный в пыли. Червоточина хорошо знал свои обязанности.

«Ладно, Антиной Прекрасный! — подумал Саблин, улыбнувшись золоторотцу. — Теперь посмотрим, что поведает нам госпожа Ларская — новоиспеченная одесская гетера».

Ровно в три часа Моника Ларская сидела напротив Саблина в его кабинете. Для визита в полицию она выбрала черное шелковое платье и густую вуаль, которую, впрочем, подняла, оставшись наедине с приставом. Саблин не мог отвести глаз от ее тонкого гордого лица. В комнате веял аромат нежных духов «Убиган».

— Я познакомилась с Дезирелли в середине мая. После одного из выступлений он пришел за кулисы с цветами. Затем стал бывать в «Северной гостинице» почти каждый вечер, когда я пела, — спокойно рассказывала Ларская. — Со временем я поняла, что он питает ко мне некоторые чувства. Мы объяснились.

— Он был влюблен в вас?

— В конце июля сделал мне предложение.

— Вы отказали ему?

— Да.

— Почему?

Ларская посмотрела прямо в глаза приставу и усмехнулась:

— Когда мы познакомились, Леонид заинтересовал меня. Он видел мир, был отважен. Одно его путешествие в Западную Африку чего-нибудь да стоило! И я подумала: почему бы и нет? Но потом все изменилось. Я встретила необыкновенного человека. Вы верите в судьбу?

— Я? Даже не знаю!

— А я верю. Этот человек — моя судьба.

Саблин почувствовал, что сейчас эта женщина скажет все. Он промолвил:

— Мансуров — сложная натура!

— А кто сказал, что я — простая натура? — воскликнула Ларская. — Знаете, что говорят обо мне? Мансуров — единственный, кто понимает меня и не осуждает. И я не буду его осуждать, несмотря ни на что!

— А что все же произошло между ним и Дезирелли?

Ларская задумалась:

— Леонид ошибался во всем. Грешно ненавидеть человека, если его желает другой человек. Забавно ревновать к мужчине женщину, если мужчина на самом деле не питает к ней никаких чувств. А Леонид ненавидел и ревновал. Но для Валерия я — некий символ, которому он постоянно придает разные значения. На беду, я люблю его именно за это. А Леонид не мог простить Мансурову мое к нему отношение, которое, по его мнению, оскорбляло меня!

— Вы упомянули о неординарности Мансурова, в чем она заключается?

Ларская закрыла глаза.

— Он такой юный! Он живет точно в снах. У него зеленые глаза и алые губы. Он видел миры, которыми мы только грезим. Лодка плыла по Нилу, шелестел лотос, солнце жгло спины покорных гребцов. Пели рабыни, и царица увидела мальчика и полюбила, и приблизила. При свете факелов в голубом зале танцевали рабыни, и вино пролилось на обнаженную грудь, пальцы запутались в шелковистых кудрях, и тень ресниц легла на ланиты. И кричал павлин…

Саблин молчал.

— Вы понимаете? — спросила Ларская, в ее глазах горел странный огонь.

— Да.

— Не думала, что полицейский поймет меня. Когда я говорю, большинство только пожимает плечами: мол, юродивая заговаривается!

— Я понял вас.

— Дезирелли публично оскорбил Валерия, пользуясь правом сильного. Пользуясь этим наглым, самодовольным правом, которое я так ненавижу! Был большой скандал. О нас говорили бог знает что. С тех пор мы с Дезирелли не встречались.

— Где вы находились седьмого октября?

— Пела, как обычно. Валерий за неделю до этого уехал. Кажется, в Петербург, у него были там какие-то литературные дела.

— В Петербург?! — не удержавшись, воскликнул Саблин.

— Ну да, он сам говорил. Я точно не знаю, что-то срочное. Он собрался буквально в один день.

Саблин достал протокол допроса Мансурова и прочел вслух его показания. Ларская опустила голову. Когда она вновь взглянула на пристава, взгляд ее не сулил ничего доброго.

— Для чего Мансуров заявил, что ездил в Феодосию? — Саблин решил прояснить этот важный вопрос.

— Я не знаю.

— Вы виделись с ним после приезда?

— Да.

— Откуда же он прибыл?

— По его словам, из Петербурга. Дела, которые он улаживал, окончились удачно.

Саблин поднялся.

— Благодарю вас. Ваши показания весьма ценны для следствия.

Ларская встала, взяла со стола перчатки и сумку, расшитую черным стеклярусом. У самой двери она оглянулась.

— Господни Саблин, вы думаете, что Валерий убил Леонида Дезирелли?

— По-вашему, он способен на убийство?

— Дело в том, что вид крови вызывает у Валерия что-то вроде припадка. Это началось у него в детстве, когда на его глазах упал с купола собора рабочий. Мальчика лечили, но припадки случаются и теперь. Однажды я была тому свидетелем: при виде крови он бьется в судорогах, пока ему не дадут успокоительного.

* * *

Сидя на открытой веранде греческого ресторана «Аркадия», расположенного у самого синего моря, Красовский увлеченно слушал Саблина. Октябрь дарил одесситам последние теплые звездные ночи. Над керосиновой лампой, освещавшей столик, кружились засыпающие на лету мотыльки. Адвокат смотрел на дальние огни порта, на мигающий алый огонек берегового маяка и сравнивал их с тлеющей искоркой сигары Валентина.

— У Дезирелли был отличный вкус, — говорил тот, пуская кольца дыма… — Эта мадемуазель Моника — дорогая игрушка с секретным заводом. Видишь ли, если ты носишь фамилию Сапунова, то твоя прямая дорога после гимназии — куда-нибудь на акушерские курсы. Но мадемуазель Монику сначала манит балет, а потом запретный плод — кафешантан. А в мыслях — волшебная окрошка: египетские ночи, Антинои, аве, Цезарь и прочее. И вот появляется человек, который уверяет, что видит в ней не Маню Сапунову и даже не Монику Ларскую, а царицу, гетеру древнего царства. Поппею и Октавию! И ему за это прощается многое!

— Держу пари, она тебе понравилась! — улыбнулся Красовский.

— Жаль, пропадет она с этим сахарным Антиноем! Знаешь, ее почему-то весьма разгневало, что Мансуров солгал ей по поводу поездки. Она была уверена, что тот ездил в Петербург.

— Ты думаешь, он был не там?

— Я запросил по телеграфу Феодосию. Ответ должен прийти завтра к полудню. Если его не было там, где он сказал, то мы прищучим этого Иосифа его же собственным враньем.

Грек-официант принес им ужин. Саблин с аппетитом принялся за еду. Красовский не отставал от бравого пристава. Ему, в отличие от Вальки, повезло меньше. Лакриди ушел на неделю со шхуной в Балаклаву. В порт его ждали не раньше воскресенья. Разговор с матерью Дезирелли ничего не прояснил. Пожилая женщина была убита горем. О делах Леонида она знала немного. Последние годы он редко жил дома. Приходя из плавания, обычно останавливался в меблированных комнатах или гостиницах. По словам матери, он отправился в Западную Африку в ноябре. До этого усердно хлопотал о разрешении. Ради участия в экспедиции даже бросил службу на «Меркурии», хотя был ею доволен. Заплакав, она вспомнила, что у сына были какие-то бумаги и дневники, но дома их не нашли. По приезде Леонид жил дома вместе с семьей старшего брата. В июне ездил ненадолго в Ялту, а в августе — в Гельсингфорс. Но к кому и зачем — неизвестно. Общался он в основном с Лакриди. О Ларской и Мансурове мать Дезирелли ничего не знала.

— Негусто! — хмыкнул Саблин, выслушав ответный рапорт адвоката. — Маловато, господин добровольный детектив!

— Да уж, свет мой, Валентин Всеволодович, далеко нам до вас, профессионалов!

— Конечно, и Лакриди может ничего не знать, — задумчиво протянул Саблин, — однако, если ниточка Мансурова оборвется, мы все равно должны найти новую. Будем искать!

— Так точно, господин пристав! — гаркнул Красовский. — Будем!

К их столику подкатился колобком грек Маврокордато — владелец ресторана. Наклонившись, он что-то прошептал Саблину.

— Извини, Саша, приехал околоточный надзиратель Конопленко. Я только переговорю с ним.

Пристав вслед за греком пошел через зал к выходу.

«Валька, Валька! Фараон ты мой прекрасный! — думал Красовский, глядя вслед другу. — Сколько же ты хлебнул и сколько еще хлебнешь на своей собачьей службе!»

Красовскому вспомнились многие статьи бойких борзописцев, бесчестивших и поносивших русскую полицию. Вспомнились брезгливые высказывания речистых либералов, усмешки чиновников, презрительные гримасы столичной аристократии в адрес полицейских. Слова «городовой», «урядник», «становой пристав» были для так называемой «передовой» общественности символами того самого заклейменного социал-демократической прессой «темного царства», которое во что бы то ни стало мечталось разрушить. Журналисты традиционно шельмовали полицию. Сопливые студенты и истеричные барышни жаждали револьвера, чтобы сделать трясущейся рукой выстрел в «столп проклятого самодержавия» и «пострадать за идею». А господа уголовники тихо посмеивались, покручивая франтоватые французские усики: пришили фараона — воздух чище! Образ полицейского — этакой медной «держиморды», пьяницы, лихоимца и труса — упорно в течение многих лет насаждался в российских умах. «Истинно, истинно говорю вам: не ведают, что творят. Это Саблин-то „держиморда“! Саблин, гимназический Дон Кихот, заступник слабых и маленьких, знавший наизусть Пушкина и Тютчева, блестяще окончивший курс университета русский мальчик, выбравший не тепленькое местечко в столичном департаменте, а службу на Кавказе. Саблин, рисковавший жизнью под пулями конокрадов, взявший в одиночку знаменитого Газиза — вора и убийцу, залившего кровью многие кабардинские и черкесские аулы. Эх, Россия!»

Саблин вернулся к столику, глаза его горели.

— Собирайся скоренько, господин детектив! Доужинаем позже.

— Куда едем?

— К Мансурову. В участок звонил оставленный у дачи агент. Там, видно, готовится пасхальный фейерверк.

— Что-то случилось?

— У ворот дачи только что вылезла из пролетки Моника Ларская. По словам агента, на дамочке нет лица, одна гримаса боли!