Когда Господь Саваоф разгневался на строителей Вавилонской башни и смешал в наказание их языки и наречия, был в свите Господа один сердобольный ангел. Он сам страдал от окружающего его непонимания. И решил при случае тайком от всех создать на земле местечко, где люди могли бы обрести прежний язык. Долго ждал ангел часа, а потом взял и явился во сне князю Григорию Потемкину-Таврическому, намекнув, что есть один подходящий для нового города уголок на берегах южного моря, только что отвоеванный у Оттоманской Порты. Махнул ангел белым крылышком, и возник на пороге княжеской каюты загорелый голодранец Осип де Рибас. Махнул другим крылышком, и выпорхнул вспугнутый революцией французский герцог де Ришелье — будущий незабвенный Дюк. Пришли солдаты, приковыляли мужики, подоспели купцы и по наущению отчаянного ангела заложили, благословясь, град Одессу. Спохватившись, узрел Господь на берегу Черного моря новый город, пыльный, пропитанный солью, солнцем, запахами рыбы, кофе и белой акации. А по улицам города катит волны шумная человеческая река. И кого только нет, Господи: и греки, и русские, и евреи, и французы, и малороссы, и итальянцы, и армяне, и татары, и левантинцы, и англичане, и даже негры. Говорят, говорят — и все понятно. Вы понимаете, а вас и подавно. Господь вздохнул и оставил эту самую Одессу, где стоит. Но ангела за своеволие сослал на год на каторгу в Одесский порт. А тот прижился там, растерял как-то ангельское благолепие и остался насовсем.

Одесса встретила своего бывшего футбольного бека ясным теплым днем, сапфировым небом, золотистой листвой каштанов, спокойным морем. Тетя Лена от радости заплакала, роняя слезы на страницы нового романа. Ворчливая кухарка Савельевна подала, как прежде, к завтраку свои особенные пожарские котлеты. Вальяжный кот Крафт прыгнул Александру на колени. А в его комнате ничего не изменилось: книги, фотографии, футбольный мяч и лавровая ветвь на письменном столе.

Первый день Александр ходил по Одессе точно пьяный. Все никак не мог надышаться и насмотреться. Весть о его приезде распространилась молниеносно. К вечеру многие из тех, кто помнил знаменитую команду Большого Фонтана, собрались в неизменной пивной Брунса. Красовского встретили там звоном кружек, криками и грохотом румынского бубна. Под гимн болельщиков поднесли кубок Серебряного Орла с черным пивом. Подходили те, с кем он жил по соседству, учился в гимназии, рыбачил в лиманах, играл в одной команде. Расспрашивали, рассказывали о себе и общих знакомых. О гибели Дезирелли многие уже знали. Его семье пришло сообщение по телеграфу, и старший брат Леонида спешно выехал в Петербург.

За кружкой пива Красовский между прочим узнал, что Дезирелли год назад ушел с корабля. По словам всезнающего одесского репортера Зенкевича, он пропадал в Западной Африке с какой-то экспедицией. В Одессу прибыл в мае на пароходе Добровольного флота. Чем он занимался по приезде, точно никто не знал. Говорил, что готовит отчет о путешествии для Русского географического общества. Однако в научные способности Дезирелли верили с трудом. Зенкевич, улыбаясь, сообщил о скандальном романе Морехода:

— Это некто Моника Ларская из «Северной гостиницы». Для бедняги Дезирелли она мадемуазель Моника, а для нас, репортеров, — Маня Сапунова. Бывшая кокотка, а сейчас певичка. Голосок от фа до ля. В основном поцелуйные плечи и дьявольски умная головка. Дезирелли сходил по ней с ума все лето. А потом застукал с неким Мансуровым. Слышали и раньше о ее причудах! Но Дезирелли как с цепи сорвался. Мансурова грозился в узел завязать. Но тот вовремя отшвартовался. Скандал был потрясающий. А Манечка от всего этого шума расцвела, как пышный розан. Реклама, сударь мой! Сделала программу в духе забав императора Аврелия. Мода! Нимфы там, фавны, Антинои всякие, священные вакхические пляски. И аншлаг каждый вечер! Кстати, не угодно ли? В одиннадцать начало. Весьма советую.

Красовский поблагодарил подвыпившего репортера и заплатил по счету.

Через час он, облачась в новый смокинг, переступил порог «Северной гостиницы». Одесситы самонадеянно считали это заведение первым кафешантаном не только России, но и Европы. Уютная зала была переполнена. За столиками собралась та самая «вся Одесса», которую так любил бывший футбольный бек: моряки в белых с золотом мундирах, франтоватые обрусевшие итальянцы, забубенные русские и бессарабские помещики, богатые оливковые греки с Малого Фонтана, кутящие студенты в мундирах на белой подкладке и великое множество пьяных, бледных, вежливых офицеров с манерами влиятельных особ. Красовский заметил свободный столик недалеко от эстрады и направился к нему.

Подбежавший официант смахнул с турецкой скатерти крошки, зажег свечу в розовом подсвечнике и, записав заказ, испарился. Красовский, закурив, откинулся на спинку стула. С высокого потолка за ним равнодушно наблюдали призрачные лики олимпийских богинь. Неслись вокруг хрустальной люстры в бешеной скачке римские колесницы, и черные кони, выхваченные из мрака розовым светом, косили налитыми кровью безумными глазами. На эстраде распахнулся золоченый занавес. К рампе вышел известный всей Одессе горбун Лейба Берман. Откинув со лба редкие рыжие волосы, поднял миниатюрную скрипку и коснулся смычком струн. Слушая странную, густую, как мед, мелодию, Красовский не мог оторвать глаз от гибких рук горбуна-скрипача. Они ласкали скрипку, трепетно гладили точеный гриф. «А Лейба совсем не переменился за эти годы». Словно из-под земли вырос официант. Поставил на столик заказанный адвокатом мозель и бутылку «Аи»:

— Прошу-с. Шампанское вам приказали отнести господа военные вон с того столика, — шепнул он удивленному Красовскому.

От компании щеголеватых морских офицеров в углу зала отделился один и, приблизившись к его столику, поклонился:

— Честь имею представиться, мичман Дугин. Иван Сергеевич.

— Красовский, Александр Георгиевич, — ответил адвокат, пожимая протянутую руку и приглашая офицера за свой столик. Дугин кивнул друзьям и сел к Красовскому.

— Рады вас снова видеть, господин Красовский, — улыбнулся он. — Имел честь следить за ходом многих футбольных матчей с вашим участием. Вы личность заметная, узнали сразу.

Адвокат разлил вино по бокалам.

— Вот не думал, что мое юношеское увлечение создаст мне такую популярность!

— Одесса есть Одесса! — засмеялся Дугин. — А в футбол вы играли первоклассно. Я видел в Ливерпуле Бена Фолкенбриджа. Вы ему ни в чем не уступали. Жаль, что бросили футбол! У вас искра Божия была к этой игре.

— Погасла! — усмехнулся Александр. — Остались одни воспоминания.

— Служите?

— Имею адвокатскую практику в Петербурге.

Мичман с недоверием оглядел атлетическую фигуру Красовского и тряхнул кудрявой головой:

— Никогда бы не подумал, что вы адвокат! Адвокаты, по-моему, в большинстве евреи. Какие-нибудь Маснизоны, Гершензоны. Вам бы, Александр Георгич, больше пристало сделаться авиатором или коннозаводчиком.

— Или сыщиком! — засмеялся Красовский, и они подняли хрустальные бокалы.

— Вы часто здесь бываете? — спросил он раскрасневшегося мичмана.

— Когда заходим в порт, первым делом узнаем: поет ли вечером мадемуазель Моника. И всей кают-компанией, кроме вахтенных офицеров, сюда! В Ларской есть пьяная изюминка. Чудо, что за женщина! Вы сами сейчас убедитесь.

— А давно она выступает?

— Около двух лет. Сейчас у нее новая программа: «Александрийские сны». Дионисии, великий Эрос. Иногда просто с ума сводит.

Мимо них к эстраде прошли четверо молодых людей, одетых во фраки с вычурными кружевными жабо. Они тихо уселись за ближайший столик.

— Видели? — дернул бритой щекой Дугин. — Мразь. Вьются вокруг Ларской, точно осы над медом. Она для них вроде Прекрасной Дамы. Декаденты гнилые!

Красовский взглянул в ту сторону. Сидящие за столиком были весьма молоды. У троих гладкие напудренные лица, подкрашенные кармином губы, тонкие пальцы в перстнях. Но четвертый заинтересовал его. Склонив изящным движением небольшую головку, он нюхал белую лилию. Ворох влажных цветов рассыпался у него на коленях. Юноша напоминал мальчиков с полотен Караваджо. Темные волосы крупными локонами падали ему на плечи. Красовский запомнил матовую кожу, высокие брови, точеный нос и округлый девичий подбородок.

— Господин Мансуров собственной персоной, — хмыкнул Дугин. — Отпрыск сахарозаводчика из Феодосии. Местный Прекрасный Иосиф. Сколько раз уж собирались проучить этого щенка! Таким, как он, позорно появляться в приличном обществе. Однажды ему уже набили морду, да, видно, мало!

Мансуров лениво протянул цветок одному из спутников и обернулся, точно услышав последние слова Дугина. На мгновение их с Красовским взгляды встретились. Глаза у Мансурова были огромные, зеленые. Он слабо улыбнулся краешком подкрашенных губ. Горбун Лейба Берман заиграл бурное испанское фанданго. Ему аккомпанировали вышедшие на эстраду гитаристы в испанских костюмах.

— Учить таких господ — занятие не для брезгливых. Что-то уже было в этом роде?

— Недели три назад в этом зале ему дал по физиономии поклонник мадемуазель Моники. Говорят, колоритнейшая личность! Был в Африке, то ли у англичан, то ли у буров. Настоящий мужчина, не то что этот слизняк. Мансуров подкараулил его потом в вестибюле и замахнулся стилетом. Но африканец спустил его с лестницы, как паршивого котенка. С тех пор Мансурова здесь никто не видел. Видно, где-то пропадала его милость. И надо же, опять осчастливил «Северную гостиницу» своим присутствием! — Дугин ударил ладонью по скатерти.

Фанданго кончилось. Среди оживленного гула Красовский вдруг услышал ломкий мальчишеский голос:

— Соловушка, возьми, пожалуйста, цветы. Когда выйдет дама, брось их ей под ноги. Я хочу посмотреть, как она раздавит эти чистые лилии.

Один из фрачников, носящий нежное имя Соловушка, поднялся из-за стола и подошел к самой эстраде. Упал занавес. Через минуту на его фоне появился некий господин и, сверкая золотой улыбкой, выкрикнул в загудевший зал:

— Итак, господа! Я объявляю номер горячо любимой всеми нами несравненной мадемуазель Моники. «Сны Александрии» и божественная Моника Ларская!!!

Зал взорвался аплодисментами и криками. Дугин, обернувшись к сцене, бурно аплодировал. Многие встали из-за своих столиков. Огни потухли. В тишине зазвучала далекая флейта. Когда открылся занавес, на темной сцене появилась одинокая хрупкая фигурка, закутанная в белое покрывало.

Вечерний сумрак над теплым морем,

Огни маяков на потемневшем небе[2], —

в унисон флейте запел чистый женский голос. Красовский с удивлением прислушался:

Запах вербены в конце пира,

Свежее утро после долгих бдений,

Воркуют голуби, светит солнце,

Когда увижу тебя, родимый город?

Голос точно оборвался на высокой ноте. На эстраде зажглись огни, появилась группа танцовщиц в прозрачных одеждах. Точно тени скользили они в грациозном танце. Громче и громче пела флейта, вступали скрипки, арфы и трубы невидимого за кулисами оркестра. Мелькали полупрозрачные нимфы-балерины. Сквозь тонкий газ просвечивала обнаженная плоть. Женщина, скрытая покрывалом, протянула к залу тонкие белоснежные руки:

Как люблю я, вечные боги, прекрасный мир!

Как люблю я солнце, тростники и блеск зеленоватого

Моря сквозь тонкие ветки акаций!

Красовский услышал то, о чем болело его сердце все эти годы.

Как люблю я пестроту толпы на площади,

Крики, пенье, солнце, возвращение домой при

Звездах с уже далеким другом!

Как люблю я, вечные боги, светлую печаль,

Любовь до завтра, смерть без сожаления о жизни,

Где все мило,

Которую люблю я, клянусь Дионисом,

Всею силою сердца и милой плоти!

Женщина царским жестом скинула покрывало. Зал всхлипнул. Красовский, ожидавший увидеть банальную кафешантанную певичку, присвистнул. Ларская была изумительно хороша. Хрупкая, нежная, беззащитная под жадными мужскими взглядами. Прозрачная туника обнажала грудь почти до сосков; стройные босые ноги, гибкая шея, на голове золотистая корона роскошных кос, а лицо, точно фарфоровое, поражало алебастровой белизной. Глаза у нее были серые, зоркие. А брови подобны двум ломаным линиям, проведенным черной тушью от переносицы к вискам.

Ларская улыбнулась залу. Раздался шквал аплодисментов. Морские офицеры золоченым строем придвинулись к самой сцене. В это время полузабытый Соловушка бросил под ноги Ларской белые лилии. Она засмеялась и, наступив босыми ногами на цветы, стала танцевать под звуки бубна и флейты странный языческий танец. В бешеном ритме мелькали гибкие руки, обнаженные ноги, прозрачным парусом развевалась туника, а под ней изгибалось прекрасное тело. Красовский не мог отвести от него сухо заблестевших глаз. Его, как и других, стало пробирать. «Саломея!» — раздался чей-то приглушенный крик. Мансуров закрыл лицо руками и отвернулся от эстрады. Из глубины сцены к Ларской подбежали два существа: полулюди-полузвери, ряженые языческие фавны. Втроем они закружились в бешеной пляске. Фавны настигали нимфу, а она уходила от их звериных объятий. Наконец один из них стиснул ее мохнатыми лапами. Продолжая танец, они упали на колени. И зрители узрели, как пылкий фавн увлек свою добычу в самую гущу душистых трав священной александрийской рощи. В свете гаснущих огней зрители видели хрупкие нежные руки, обнимающие звериную рогатую голову. Во мраке тихо пела лукавая флейта. Вновь зажглись огни, освещая женское распростертое тело, сладкие останки любви на полураздавленных лилиях.

Когда мне говорят: Александрия, я вижу белые стены

дома, небольшой сад с грядкой левкоев, бледное

солнце осеннего вечера и слышу звуки далеких флейт, —

запел прежний высокий голос. Женщина встала на колени.

Когда мне говорят: Александрия, я вижу звезды над

стихающим городом, матросов в темных кварталах,

танцовщицу, пляшущую «осу», и слышу звук тамбурина.

Когда мне говорят: Александрия, я вижу бледно-багровый

закат над зеленым морем, мохнатые мигающие звезды

и светлые серые глаза,

которые я вижу и тогда, когда не говорят мне:

Александрия.

Зал взорвался от аплодисментов, Ларская отвечала на них смиренным наклоном прелестной головки. Одной рукой она словно прикрывала свою обворожительную грудь, а другой посылала в зал воздушные поцелуи. К ее босым ногам летели розы и лилии. Улыбнувшись алыми губами в последний раз, она скрылась в боковых кулисах. Зрители возвращались к своим столикам, громко разговаривали, пили ледяное вино, заливая внутренний пожар.

— Ну? — обратил к Красовскому побледневшее лицо Дугин. — Как вам она?

— Не предполагал, что увижу такое в кафешантане! Что за песни она поет? Я точно слышал их раньше.

— Вот. — Дугин кивнул. — Точно. Вы их где-то слышали. Так же как я, как все в этом зале. Даже тот слизняк их слышал. Потому мы и приходим сюда. Это зрелище притягивает, как вино. Но оно лучше вина! — выкрикнул Дугин.

Он был пьян. Александр обнял его за золотые погоны.

— Давайте выпьем на «ты», Дугин? — предложил он.

— Давай, — согласился мичман, — выпьем. И набьем морду Мансурову.

Они выпили по бокалу шампанского.

— Ну, а теперь пойдем, — поднялся Дугин, застегивая ворот кителя. — Эта мразь не имеет морального права пить в присутствии лучшего одесского спортсмена и морского офицера! Пойдем и покажем ему его место.

Красовский из-за плеча Дугина увидел, что соседний столик пуст. У самого выхода мелькнул профиль Прекрасного Иосифа. К бледной потной щеке прилипла кудрявая прядь волос.