Утренние петербургские газеты вышли с устрашающими заголовками на второй странице: «Трагедия в гостинице Теодориди», «Убийство в номере», «Полиция находит труп». Красовский, пробежав глазами отделы уголовной хроники в «Русском слове» и «Новом времени», скомкал газеты и уронил на пол. Репортеры злоупотребляли кровавыми метафорами, пугая с утра пораньше вялого обывателя. Некоторые писали о трагедии таким тоном, словно отлично знали убийцу, но не желали сообщать его имя господам читателям из элементарной вредности.

К двенадцати часам Красовский, бледный и расстроенный, приехал в полицейский участок, где молоденький офицер битый час задавал ему каверзные вопросы. Красовский машинально отметил, что фараон в основном интересовался, где был сам адвокат в день убийства. Узнав одесский адрес Дезирелли, полицейский наконец отпустил его.

Очутившись на улице, Красовский бесцельно пошел вперед. В голове было пусто-пусто. Бродили обрывки каких-то мыслей, но бог знает, что это были за мысли! Через некоторое время он с удивлением обнаружил, что оказался в парке возле Адмиралтейства. Здесь было чинно и тихо. Солнышко выглянуло из-за тучи, щедро позолотив гордый шпиль с корабликом. Старые парковые липы рассеянно роняли желтую листву. Навстречу бежала по мокрой дорожке толстая розовая девочка, пытаясь догнать укатившийся мяч. Красовский остановил мячик ногой и подал его толстушке. Покраснев, та сделала книксен и, ухватив мяч пухлыми ручками, побежала дальше. «Собственно, зачем Леонид приехал в Петербург? — подумал Красовский, садясь на скамейку. — Что за дела вынудили его покинуть Одессу? Приехал, намереваясь пробыть неделю, и на второй день был задушен в собственном номере. Последний раз его видели портье и коридорный. Он собирался на встречу со мной, но уже в шесть дверь номера была заперта, а смерть, по мнению врача, наступила между пятью и девятью».

С Невы налетел ветер и погнал листву пестрым клубком по аллее. Красовский, поднявшись со скамьи, решительно направился в сторону набережной. Через полчаса он уже вылезал из пролетки у гостиницы Теодориди. Войдя в вестибюль, он, как и вчера, направился к конторке. Однако там никого не обнаружилось. Синяя униформа портье мелькнула в дверях кондитерской и скрылась в кремовом мареве. Красовский поднялся по пустой лестнице на второй этаж. Здесь также не было ни души. Он прошел мимо дверей служебной комнаты, свернул по коридору направо. Проделав путь до сорок шестого номера, направился дальше по коридору, который делал неожиданный поворот. Звук шагов скрадывала толстая ковровая дорожка. Миновав коридор, Красовский обнаружил в конце его запасную лестницу. Спустившись, он попал в помещение, смежное с гостиничной котельной. Там пыхтели паровые котлы. За столом в глубине котельной спиной к дверям сидели истопник и дворник и самозабвенно пили чай из пузатого тульского самовара. На Красовского они не обратили внимания. Под лестницей располагался черный ход, дверь которого запиралась изнутри на задвижку. Красовский вернулся на второй этаж. На этот раз в коридоре ему повстречался господин в котелке и английском пальто, на цепочке он волочил за собой ожиревшего мопса. На молодого человека господин едва взглянул. «И это после того, как здесь произошло убийство!» Красовский направился к служебной комнате и, постучав, открыл дверь. Коридорный, тот самый ясноглазый малый, стоял перед зеркалом. Сосредоточенно приглаживая напомаженные вихры, он сооружал на голове что-то вроде бесподобного «капуля» месье Жоржа. Услышав стук, он обернулся.

— Добрый день, любезный! — поздоровался Красовский. Франт-коридорный с достоинством кивнул. — Видишь ли, убитый господин Дезирелли был моим другом. Я бы хотел, чтобы ты ответил мне на некоторые вопросы.

— Да я уж все, ваше благородие, рассказал в полиции. Чего уж тут выдумывать! — буркнул коридорный, но Красовский показал ему целковый, и недовольство пропало.

— Итак, когда ты его видел в последний раз?

Коридорный задумался:

— В третьем часу. Они вернулись откуда-то. Потом я здесь был — звонок из сорок шестого. Прихожу. Они в халате. Возьми, говорят, туфли и почисть до блеска. К шести чтобы были готовы. Я и взял. До полпятого занят был, барин из двадцать третьего самовар затребовал, потом у барыни из пятьдесят пятого что-то с трубами случилось. Я все туда-сюда по коридору бегал. Игнатий, наш истопник, помогал. Ну, уморился до невозможности. Спустился в котельную чайку попить. А потом вычистил туфли и, как шесть пробило, понес в сорок шестой номер. Дернул дверь — заперта. Ну, думаю, барин вздремнул перед вечером. Я оставил туфли да и ушел к себе.

— Значит, с пяти до шести ты сидел в котельной, чаевничал? — уточнил Красовский, кладя целковый на стол.

— Да недолго совсем. За день так набегаешься — голова кругом. Без чая хоть помирай. Потом уж в восьмом часу смотрю — туфли все стоят. Я взял их и отнес к себе. Еще подумал, чего, мол, делать зря заставляют, коли вещь без надобности. Ну, закончил все да спать лег. — Коридорный кивнул на диван у стены. — В шесть поднялся, горничная пришла, коридор стала мести. К восьми доложила, что сорок шестой не убирала, мол, жилец спит и дверь не открывает.

— А кого из постояльцев ты вчера встречал в коридоре? — спросил Красовский, подумав, что задает глупые вопросы.

— Каких постояльцев! — махнул рукой коридорный. — У нас, господин хороший, постояльцев пока кот наплакал. А теперь и последние съедут. Десять номеров всего занято. Не сезон. А встречал почти всех. То один позвонит, то другой. То самовар, то спичек, то бумаги потребуют. Народ солидный, слова поперек не скажи! Барин из сорок шестого строгий был, да не гордый. Уходили человека!

— Кто, по-твоему, уходил?

— Да шут его знает. Это дело не наше. Значит, было за что. За миндаль да пряники за горло не хватают! — нахмурился коридорный, показывая, что лимит суммы исчерпан. Красовский вытащил еще один целковый.

— А кто живет в сорок пятом и в сорок седьмом номерах?

— Да никто. В правом крыле только два номера занято: сорок шестой да пятьдесят пятый. Я ж говорю: в пятьдесят пятом с трубами что-то случилось. Так барыня нас с истопником кликнула, а сама спустилась в зеленую гостиную. Как раз под нами. Она там часто сидит, все кружева плетет. Небось и сейчас там!

Красовский отдал ему заработанный целковый и спустился на первый этаж, решив заглянуть в зеленую гостиную. Это была просторная комната с обоями малахитового цвета, со вкусом обставленная павловской мебелью. В углу в мягком плюшевом кресле сидела пожилая дама. Закутавшись в пуховую шаль, сдвинув на нос круглые очки, она сосредоточенно плела лиловые кружева. Красовский кашлянул. Когда старушенция подняла от кружев черепашью головку, вежливо произнес:

— Какая милая комната!

— Вы совершенно правы, молодой человек, — произнесла дама, разглядывая высокого красивого господина, нарушившего ее уединение. — Только здесь можно спастись от дикого беспорядка, который процветает в этой злосчастной гостинице!

— Да, да, — закивал Красовский, — я приехал сегодня утром и уже наслышан. Какая страшная история!

— Вы имеете в виду убийство? — встрепенулась дама. — О, я знала, что надо ждать чего-то в этом роде!

— Неужели? — испугался Красовский.

— Этот беспорядок должен был кончиться трагедией. Всегда начинается с мелочей: лентяй коридорный ничего не хочет делать, его не дозовешься, простыни сырые, паровое отопление не работает, постояльцы постоянно шумят, роняют вещи на пол, на улице всю ночь грохочут пролетки, мигрень разламывает голову. И в конце концов все это завершается трагедией! Ничего удивительного!

— Но я не заметил, чтобы здесь было очень шумно! — улыбнулся Красовский.

— Это вам только кажется! — возмущенно парировала старушка. — Я спасаюсь от шума только здесь, в гостиной. Причем плотно прикрываю дверь. Но третьего дня и это не помогло. Мало того что они шумят за стеной, они еще шумят и наверху!

Красовский пожал плечами.

— У меня потекли трубы в номере, — продолжала старушка, — я позвала негодяя коридорного, но они вместе с истопником так громко ругались и стучали железками, что я не выдержала и спустилась сюда. В тишине я только-только справилась со своей мигренью, как надо мной раздался шум. Жилец сверху бросал на пол какие-то предметы. Что за невоспитанность! Я хотела подняться и сделать ему замечание, но он, слава богу, прекратил это безобразие.

«Над зеленой гостиной находится сорок шестой номер, где в это время убивали Дезирелли. И старуха одна во всей гостинице слышала шум борьбы». Но пугать божий одуванчик расспросами Красовский не стал, а сказал несколько незначащих фраз и откланялся. Вернувшись в вестибюль, он убедился, что за конторкой все еще никого нет. На улице он перешел на другую сторону и заглянул в витрину кондитерской. У прилавка, уставленного коробками, стоял молодец-портье и увлеченно беседовал с румяной кондитерской барышней. Очевидно, этому занятию страж гостиницы ежедневно посвящал немало служебного времени.

Из гостиницы Красовский поехал в анатомический театр при Обуховской больнице, куда было отправлено тело Дезирелли. Войдя в светлый зал, благоухающий формалином и трупным тленом, он спросил у смотрителя, где находится патологоанатом Борис Михайлович Шпеер.

Профессор Шпеер блестяще читал в университете курс судебной медицины. В дни его лекций залы Петербургских Коллегий были переполнены. Крошечный лысый старичок-профессор, влюбленный в патологоанатомию, с упоением рассказывал студентам кровавые истории, где героями выступали утопленники, висельники и другие жертвы общественной несдержанности, которых он собственноручно потрошил на анатомическом столе в течение сорока пяти лет. Красовский в прошлом не пропускал лекций Шпеера, но за последние годы многие сведения по судебной медицине просто выветрились у него из головы.

Смотритель провел адвоката на второй этаж в кабинет профессора. Шпеер сидел за массивным письменным столом. Красовского он вспомнил и обрадовался. Он вообще помнил многих шалопаев с юридического факультета, ставших впоследствии судебными следователями, прокурорами и адвокатами.

Выслушав Красовского, Шпеер покачал лысой головой:

— Увы, голубчик, вскрытие дало, к сожалению, немного. Официальное заключение уже передано мной судебному следователю. Причина смерти — асфиксия, сдавление горловых дыхательных путей. Смерть господина Дезирелли наступила в пять тридцать — пять сорок вечера. Незадолго до этого он плотно пообедал, пил коньяк. Но степень опьянения незначительна. Кроме того, на его теле обнаружены множественные повреждения в области грудной клетки и шеи в виде вертикальных рваных ран. Причинены они твердым острым предметом. Однако, голубчик, я затрудняюсь описать этот предмет.

Красовский внимательно слушал.

— Да, милый мой Александр Георгиевич, — продолжал Шпеер, — очень странные раны! — Он показал адвокату растопыренную ладонь. — Словно у кого-то выросли железные когти. И вот такой дланью он и погладил господина Дезирелли. Царапины на горле особенно красноречивы. И еще: мелкие раны нанесены Дезирелли, когда он был жив, то есть одновременно с удушением. Но три раны в левой верхней части грудной клетки в области сердца были нанесены уже трупу. Это установлено. Очень нехорошие раны, молодой человек! В моей практике подобного не встречалось.

— Борис Михайлович, а что вы сами думаете по этому поводу?

Шпеер снял золотое пенсне и протер стекла белоснежным платком.

— В Джека-потрошителя я не верю. Но боюсь, что ваш друг стал жертвой лица психически нездорового. Тело уродовали уже после смерти. Зачем? Я думаю, что для удовлетворения каких-то низменных страстей. Правда, в таких случаях мы находим возле трупов следы некоторых выделений, здесь такого нет. Подобное случается, когда преступник либо очень осторожен, либо его спугнули, прежде чем он мог завершить желаемое. Как врач я могу определить, что это убийство бессмысленное и дикое, только так.

Когда Красовский покинул анатомический театр, на город опустились сумерки. Осенью в шестом часу на Петербургских линиях уже зажигались газовые фонари. День прошел. Время скользнуло между пальцами речным песком и развеялось на холодном ветру. Наверстывая потраченные за день минуты, спешила по улицам говорливая толпа. Горожане жаждали возместить потерянное в дневной суете время хорошо проведенным вечером. Один за другим зажигали яркие огни лучшие петербургские рестораны. Из дверей кафешантанов и кабаре доносилась музыка. Наплевать, что на улице дышит чахоткой холодный чухонский туман! За зеркальными стеклами радужными огнями переливаются хрустальные люстры. Слепят глаза крахмальные скатерти. Блестит столовое серебро. Шелестят над головой пальмы зимнего сада. «Эй, человек!» — и возникает, угодливо склоняя пробор, гибкий официант. Чего изволите? Устриц, икры, расстегая под померанцевую водочку? Холодного ростбифа к мозельскому? Хлопают пробки. Наполняют высокие бокалы янтарный «Редерер», шипучее «Аи» и божественный сок вдовы Клико. Чего изволите? За столиками фраки, крахмальные пластроны, гвардейские мундиры, кружева, бриллианты, страусовые перья и полуобнаженная плоть в ширазских шелках. Чего изволите?! Ничего. Налетел ветер, и потухли огни. Выдохлось вино в бокалах. Красовский вспомнил, что с утра ничего не ел. После анатомички, впрочем, о еде думалось как-то вскользь. Он решил провести вечер в Юридическом клубе.

В клуб шел пешком, брел вдоль набережной. Нева била о гранит упругими волнами. В направлении Петропавловской крепости спешил патрульный катер. В окнах старых домов зажигался свет. По дороге он вспомнил, что на завтра в суде назначено слушание дела о выморочном наследстве купчихи Желудевой. Завтрашний день сулил мелкие интриги, кляузы, переливание из пустого в порожнее и тупую усталость. Дело Дезирелли, погибшего, по мнению профессора Шпеера, от руки психопата-садиста, помимо воли Красовского вошло в его благоустроенную жизнь. И требовало внимания. Береговое братство имело свои законы. Принятые в тайный мальчишеский орден жили по ним до старости, ибо это было делом чести. Сидя в отдельном кабинете Юридического клуба, Александр окончательно решил уладить в ближайшие дни осточертевшие дела и ехать в Одессу.