Снег за окном валил хлопьями. Тихо падали снежные комочки, росли сугробы, укрывая до весны парк, беседки, китайские павильоны, пруды, дворцы, дома и сараи Царского Села.

— Сколько снега! — шепнул Саблин. — Валит и валит, заметает следы!

Красовский зашипел на него. В настоящий момент, когда они вот уже третий час таились, как мыши, в княжеской квартире, дожидаясь черт знает кого, ему все действовало на нервы. Он задремал, но снилась такая пакость, что его прошиб холодный пот. Когда нервы напряжены, то невольно чудится, что из каждого угла темной комнаты вот-вот выползет отвратительнейшая жуть, усмехнется зубастым ртом и потом, неторопливо смакуя, начнет отрывать от вашей души кусок за куском.

Был глухой, самый тихий час ночи. Ни звезд, ни луны на небе — лишь пелена снега. Адвокат вслушивался в ночь. Ему уже начинало казаться, что где-то поскрипывает снег под ногами, отворяется дверь парадного, постанывает чердачная лестница и мягкие шаги, топ-топ, поднимаются по ступенькам вверх на голубятню. А голуби воркуют, бормочут что-то, глупые, не чуют смерти, что крадется к ним из темноты, посверкивая зелеными кошачьими глазами. Мгновение — вспышка ослепительного света, и с воем распластывается в прыжке пятнистое звериное тело. Удар лапы — и растерзанные окровавленные голуби трепещут на полу, теряя перья. Зверь наклоняет тупорылую желтую морду, принюхивается и, урча, слизывает брызги крови.

— Тише, Саша! — Валькина рука сжала адвокатское плечо. Разлепив веки, Красовский таращился в темноту. Валентин настороженно к чему-то прислушивался, потом молча выдернул Александра из мягкого кресла и повлек в кабинет. Они затаились за бархатными портьерами. Сквозь щель Красовскому был виден лишь угол гостиной. Он попытался раздвинуть портьеры, но пристав приложил палец к губам, запрещая шевелиться. В давящей на уши тишине квартиры раздался звук: во входной двери повернулся ключ. Друзья замерли. Тот, кого они ждали, пришел. Дверь тихо клацнула, приоткрылась и тут же бесшумно закрылась. В передней мигнул тусклый свет, желтое пятно заплясало по стене. Красовский различил лишь краешек тени. Свет внезапно погас. В дверном проеме гостиной появилась темная фигура и застыла в настороженной позе, прислушиваясь, принюхиваясь по-звериному к мраку, ее окружавшему. У Красовского бешено забилось сердце. Фигура бесшумно двинулась вперед. Саблин жестом показал, что надо попытаться отсечь пришельца от входной двери. Едва дыша, они поползли, прижимаясь к полу. Ни одна паркетина не скрипнула; они добрались почти до самой передней, но пришелец опередил их. Инстинктивно он почуял угрозу, и то, что произошло дальше, напомнило Красовскому взбесившийся синематограф.

Внезапно из темноты метнулась тень. Над ухом послышалось хриплое дыхание, шею сдавило, точно в тисках, и что-то острое впилось ему в горло. Он вскрикнул, забился, сильное тело навалилось на него, прижимая к полу. Перед глазами адвоката поплыли радужные круги, он пытался вырваться из этих цепких тисков, но они смыкались все крепче на его горле. Послышались проклятия, звуки ударов, потом какое-то чудо разжало мертвую хватку. Адвокат хрипел, жадно хватая ртом воздух. Вспыхнул ослепительный свет — и погас. Красовский потерял сознание.

Очнулся он через несколько секунд от грохота. Падали японские вазы, со стены срывалось оружие, а во тьме на полу катались два сцепившихся тела. Что-то загремело, треснуло, и во внезапно наступившей тишине кто-то жалобно всхлипнул. Красовский, держась за расцарапанное горло, встал, добрался до двери и включил электричество. Яркий свет ошеломил его. На полу у дивана сидел, тяжело дыша, расхристанный Саблин. Рядом с ним, уткнувшись лицом в пол, лежал человек в черной одежде. Голову его покрывала черная шлемовидная маска — не разобрать ни волос, ни лица, руки стянуты за спиной оторванным шнуром от портьеры. Приблизившись, Красовский содрогнулся. У этого существа от запястий начинались звериные лапы с острыми блестящими когтями. Пристав, поднявшись, сплюнул и, подойдя к преступнику, сдернул с его рук ужасные лапы. Потом перевернул его на спину и снял шерстяную маску.

Перед ними лежал Виктор Монго.

Одеяние его было порвано, и на выпуклой груди четко выделялись кривые белесые шрамы. Рядом валялись осколки разбитой вазы.

— Леопард, — кивнул Саблин. — Вот и знак его — меченый. А вот и штучки, чтоб следы оставлять. — Он передал Красовскому то, что снял с рук охотника.

Адвокат разглядывал это дьявольское приспособление: подобие перчаток из крепкой кожи, с тыльных сторон обшитых пятнистым мехом, формой имитирующих звериную лапу. Каждый палец перчатки оканчивался остро отточенным крюком — когтем из темного металла. Красовский надел перчатку, руке внутри было удобно. Валентин примерил другую перчатку.

— Хороши игрушечки? — спросил он. — И хватка мертвая, и следочки агассу припечатывают. Изделие это не наше. Наверняка из африканских сувениров принца Ахо.

Монго пошевелился, приподнял голову, потом изогнулся, пытаясь сесть, но связанные руки мешали. Изловчившись, наконец сел. Лицо его было совершенно белым, светлые волосы, слипшись от пота, свисали на лоб. Плечи напряглись, пробуя крепкие путы, а взгляд скользил по комнате, не задерживаясь на лицах детективов.

— Ну и что все это значит? — медленно спросил он.

— Это значит, Виктор Михайлович, — молвил Саблин, — что леопард пойман. Остается снять с него шкуру.

В серых глазах охотника что-то мелькнуло, и он спросил:

— Вы этим займетесь сами?

— Я не буду отбивать хлеб у полиции и суда.

— Провинциальный пристав уступит лавры другим?

Валентин выпрямился.

— Вы убийца, Монго.

— И кто же мои жертвы?

— Листопадов, Дезирелли, Андриотти, Гагарин.

Монго покачал головой.

— И себя не забудьте, милый Валентин Всеволодович. Ах, как я жалею, что ваши мозги не брызнули тогда на мостовую! Хлопот бы поубавилось. Но… видите ли, все это слова! А доказательств нет и не будет. Ни одна живая душа не видела меня в Ялте у Листопадова, зато найдется много свидетелей, видевших Виктора Монго в тот злосчастный день совсем в другом месте. Юрий Андриотти, как установлено полицией, покончил жизнь самоубийством из собственного револьвера, и нет оснований не доверять мнению господ полицейских. В день убийства Дезирелли я не отлучался из ресторана Палкина, там это подтвердят многие и многие.

— Один бы не подтвердил, — вставил Саблин. — Андриотти, поплатившийся за это жизнью.

Монго довольно рассмеялся.

— Это только ваша остроумная догадка, Валентин Всеволодович. Продолжаю: вечером двадцатого я находился в театре, чему тоже есть свидетели — их мнение будет выслушано судом со вниманием. Поверьте.

— А это что? — Красовский показал ему перчатки.

— Ведь надо еще доказать, что именно этими африканскими безделушками были нанесены раны. При нынешнем уровне криминалистики такого наверняка никто не скажет. Вы это знаете лучше меня, господин адвокат. И последнее, самое главное. Какова цель моих злодеяний? На суде выяснится, что с погибшими я был в распрекрасных отношениях. Суд заподозрит меня в сумасшествии? Но освидетельствование установит, что я здоров как бык. Даже насморка у меня никогда не было, дорогие мои, не то что умственного расстройства. Где же логика?

— Истинная правда. Вы здоровы. Психические фантазии здесь ни при чем. — Саблин достал из кармана сверток. — Цель ваших поступков совершенно другая. Вот ваша цель.

Монго долго смотрел на сияющий в электрическом свете алмаз.

— Где вы его нашли? — хрипло спросил он.

Красовский поддел ногой голову леопардовой шкуры.

— В пасти агассу, ей-богу, как во французском романе.

Пристав спрятал камень. Монго молчал.

— И вы собираетесь предъявить его суду? — наконец спросил он.

Саблин кивнул:

— Его и показания фон Рустена.

— Немец не раскроет рта. Второй раз ничто не заставит его лишиться этой штучки. Он ничего не скажет про алмаз.

— Почему?

— Потому что он убил из-за него человека. Черномазого в храме К’По. Этот камешек стоит половины Петербурга со всем его барахлом. Цель достойная? А цель, как водится, оправдывает средства.

Красовский вдруг понял, что охотник прав. Вина его, столь очевидная в этой комнате, будет совсем не столь очевидной в зале окружного суда. Адвокат быстро прикидывал все шансы защиты и обвинения. Монго словно почуял это.

— Что, Александр Георгиевич, возьметесь меня защищать, а? Всероссийская слава! Адвокат африканского дьявола, а? Как звучит! Решайтесь, не то найму Маклакова.

— Вы подонок, Монго.

— А вот этого вы бы не посмели сказать, будь у меня свободными руки. Я дерзких слов не люблю. — Монго злобно усмехался.

Пристав напряженно о чем-то думал.

— Значит, вы уверены, что виселица вам не грозит? — спросил Красовский.

— Почти уверен.

Саблин поднял упавший со стены «Уэстли-Ричардс» и щелкнул затвором.

— А значит, все-таки сами будете снимать шкуру с леопарда, — молвил Монго. — Я так и знал. Приятно, черт возьми, убедиться, что разбираешься в людях. Возьмите лучше ту игрушку. Она стреляет тише. Соседей не разбудите.

— Ее возьмете вы.

— Не понял?

— У нас будут равные шансы. — Саблин измерил шагами расстояние до противоположной стены. — На восьми шагах. Хотите ближе?

До Красовского только сейчас дошел смысл приготовлений.

— Не позволю! — выкрикнул он. — Я сейчас же вызову полицию.

— Не вмешивайся.

— Валя, я тебя умоляю!

— Он должен умереть, — жестко сказал Саблин. — И он умрет. Не на виселице, так от пули.

Монго тяжело дышал.

— Божий суд? Какое благородство!.. — прошипел он.

Саблин отобрал оружие, достал из бюро коробку с патронами и зарядил винтовки.

— На восьми шагах промахнуться неприлично, — сказал он.

Красовский отошел к окну. Снег перестал. На темном небе тускло серебрились предутренние звезды. Валентин наклонился к охотнику, намереваясь развязать его.

— Значит, Божий суд? — повторил тот, не спуская глаз с пристава. И весь подобрался, словно зверь перед прыжком. Долго-долго смотрели они друг на друга.

По лицу Монго прошла судорога.

— Вызывайте полицию. К чертовой матери! — прохрипел он и лег ничком на леопардовый мех.