Прошло три недели. Красовский устал притворяться, что все события, участником коих он был последнее время, ясны для него. Как раз ясности и не хватало. Но помочь никто не спешил. Петербургская полиция ревностно хранила тайну следствия. Правда, некоторые подробности чудом просочились в прессу, и о деле леопарда судачило пол-Петербурга. Кадеты даже сделали запрос в Думе, благо политики используют любой повод укусить правительство. Представитель столичного департамента полиции в ответ выступил с пространным заявлением прессе, лишь увеличившим ажиотаж. И по Петербургу расползлись сумасшедшие слухи.

Фон Рустен по-прежнему лечился в клинике профессора Борового. Он был допрошен следователем прямо в больничной палате. Репортеров к нему не допускали.

Саблин попросту загулял. Последний раз Красовский видел его на ступеньках полицейского управления, где они с приставом давали показания по делу леопарда. Выполнив все, что от него требовали, Валентин решил подумать о себе и, не жалея сил, претворял в жизнь мечту об отдыхе. До Красовского, который неожиданно для себя был завален по горло работой (слава — вещь коварная, клиент шел «косяком»!), долетали лишь пересуды о похождениях пристава в столичном трактирно-ресторанном мире. Встревоженный слухами о едва предотвращенной дуэли между Валькой и грузинским князем Шервашидзе, Красовский бросился на выручку друга. После долгих консультаций и поисков он обнаружил его в отдельном кабинете на втором этаже ресторана «Самарканд». Саблин, укрывшись пестрыми цыганскими шалями, безмятежно спал на бархатном диване. За столом, хранившим следы роскошного ночного пира, сидело полуголое белокурое существо, напоминавшее подвыпившую фею, и вяло ело яблоко, запивая его чем-то из хрустального бокала. Адвоката потрясло количество бутылок, разбросанных по ковру. Фея улыбнулась, защебетала что-то по-французски и выставила из пены кружев босую молочную ножку. Но Красовский отринул грешные мысли и принялся расталкивать храпящего пристава. Тот завозился, сладко сопя, приоткрыл один глаз и пролепетал:

— Mon ami, moralement je sui’s toujours physique, mui’s physiquement je sui’s devenu moral[19].

Больше Красовский ничего от него не добился, как ни старался. Он вернулся домой, где, погрязнув в тяжбах, стал терпеливо ждать, когда Валентин выдохнется и с ним можно будет разговаривать по-человечески.

Произошло это не скоро. Затрещали морозы. Декабрь выдался в Петербурге на редкость суровый. Молодежь пропадала на катках. Витрины лавок и магазинов обновлялись к грядущим праздникам. Близилось Рождество. За пять дней до окончания отпуска с Саблина наконец соскочила распутная дурь, и однажды утром он предстал на пороге адвокатской квартиры, заметно похудевший и осунувшийся. Ледяная ванна, подготовленная Степаном, стала первой порцией лекарства, рюмка зубровки внесла решающую лепту. К полудню Валентин, отдохнувший душой, нежился у жарко натопленной печки, щурясь, точно кот, и потягивая крепкий кофе. В два часа к адвокату в гости неожиданно нагрянул выписанный из клиники фон Рустен, вид коего внес в душу Красовского некоторое смятение.

Из долгого и обстоятельного рассказа адвокат узнал, что вся эта история началась именно тридцатого марта сего года, душной тропической ночью, осенившей безмятежную столицу державного принца Ахо — городок Абомей.

* * *

Монго вышел на веранду гостиницы и присел на ступеньки. Жара наскучила ему. Багровый расплавленный солнечный диск на западе тонул в мутном пыльном мареве. На востоке над хребтами гор небо уже синело по-вечернему. Но прохладой и не пахло: ни дуновения ветерка, ни облачка. На заднем дворе гостиницы грызлись на куче мусора тощие собаки. Трое негров, прислонившись к стене, лениво наблюдали за собачьей сварой. Облезлый унылый марабу, привязанный к перилам веранды на радость постояльцам, манкируя обязанностями придворного шута, грустно дремал, поджав розовую голенастую ногу. Монго тихо свистнул. Марабу приоткрыл глаз, строго изучая бездельника в мокрой от пота рубашке. Нахал бросил какие-то объедки, и марабу смягчился. Заходящее солнце окрасило вершины гор в оранжевый цвет. Где-то у подножия этих оранжевых пирамид бродило слоновье стадо. Худой большеухий слон, наверное вожак, вел в этот час свой народ на вечерний водопой. Извилистая речка поила глинистой водой буйволов, зебр, антилоп, теснящих друг друга у кромки воды. Неподвижный воздух был густо насыщен запахами нагретой пыли, горячих камней, горькой полыни, потных звериных тел и тошнотворным ароматом гниющей падали — недоеденной добычи обожравшегося льва. Монго, раздувая ноздри, впитывал, словно древние благовония, этот терпкий дух той самой Африки, где небо, горы и саванна не менялись миллионы лет, а человек по-прежнему смело звал своим братом дикого зверя. Монго чувствовал, что здесь ему хорошо, как нигде. Здесь он хотел бы остаться навсегда. И умереть он хотел бы тоже здесь, на этой жесткой, сожженной солнцем, такой нерусской траве.

На веранду поднялся Листопадов.

— Чертов климат. Словно в пекле, — сказал он, вытирая клетчатым платком лицо и шею. — Сейчас бы кваску с ледышечкой, кисленького, холодненького!

Монго улыбнулся:

— Мне, Павел Федорович, всю ночь ботвинья грезилась. У меня в имении чудесно ее готовят.

— А укроп кладут?

— Как же без укропа? И огурцы, и лимонную корочку. А квас нянька несколько дней выдерживает. Мастерица она у меня квасы делать: и монастырский, и сухарный, и грушевый. Как принесет крыночку с ледника… Эх!

Они замолчали от избытка чувств.

— Что ж, Виктор, составите мне компанию?

— Боюсь, что нет, Павел Федорович.

— И напрасно. Танец грома — зрелище фантастичное. Приходите, они начинают на восходе луны.

Монго размышлял. У него были другие планы на эту ночь. Но говорить о них ему не хотелось. Этак можно все сглазить. Засада — дело несуетное, серьезное, тем более на такую дичь, что обитает в храме, — леопарда. Рассказы коллег о превращении человека в зверя не давали ему покоя. Он решил покараулить у монастыря и, если повезет, добыть еще одну пятнистую шкуру.

Нынешнюю ночь полнолуния подданные принца Ахо рьяно готовились к празднику дождя. В городишке стоял несусветный шум. Со стороны монастыря слышалась перекличка барабанов. Скоро будет дождь. Скоро будет гром. Скоро мы умрем…

Монго почистил штуцер, положил в карман две дополнительные обоймы и от безделья слонялся в одиночестве по гостинице. Никого из путешественников не было. В комнате Дезирелли горел фонарь. На столе лежали брошенные блокноты. Ленечка вел дневник. Право слово, бывшего гимназиста ничто не изменит — ни океан, ни дебри Африки! Аккуратный Дезирелли уже упаковал вещи. Монго собрался еще утром, памятуя, что потом будет некогда. Увы, эта ночь была их последней ночью в Абомее, на рассвете отряд охраны коллекции профессора Дэри, завещанной Сорбонне, направлялся в Лагос, торопясь к прибытию русского парохода.

К полуночи с дворцовой площади стали доноситься песни накачавшихся пальмовым вином подданных принца. Храмовые барабаны смолкли, и Монго решил отправляться в путь. До монастыря он добрался нескоро. Шальному облаку приспичило затмить луну. Тьма была кромешная, и он сбился с дороги. Наконец он вышел прямо к хижине покойной подружки князя Гагарина. От монастыря ее отгораживала стена непролазного колючего кустарника. Монго сунулся напролом через заросли, но пробиться сквозь них оказалось бы не под силу и слону. Он решил обогнуть колючки и залечь недалеко от ворот храма. Крадучись шел он вдоль темнеющих кустов. Ночь была тихая, безветренная. От духоты и волнения Монго взмок и несколько раз останавливался передохнуть, прислушиваясь к пению цикад в траве и дальнему истерическому визгу гиен. Вдруг слева от храма, примерно в двухстах шагах от него, послышался треск кустарника. Заросли там были реже, но вплотную к ним росло огромное развесистое дерево. Кляня в душе чертов баобаб, Монго побежал на звук, но треск быстро стих, и наступила тишина. Добежав до дерева, Монго опустился на колени, пытаясь разглядеть что-нибудь на земле, но тщетно. Оставалось только надеяться на удачу и ждать. Он проверил штуцер и затаился в кустах.

Прошло около четверти часа. Вдруг ему почудилось, что в темном проеме храма мелькнул отблеск огня, до него донесся слабый крик. Монго передернул затвор. Луна вышла из-за туч, осветив площадку перед храмом. Совсем близко взвыл шакал. Внезапно из дверей храма выскочил человек, бегом пересек площадку и скрылся. Монго сразу понял, что это — белый, ибо его прямо оглушил топот тяжелых кованых башмаков незнакомца. Не колеблясь больше, охотник приблизился к храмовым вратам и заглянул внутрь. Помещение разделялось деревянными перегородками на несколько отсеков. В первом было очень темно. Ощупью пробравшись вдоль стен, он дошел до следующего. Там у входа тускло чадил сальный фитиль в каменной плошке. Посредине валялась сброшенная с невысокой подставки статуя леопарда черного дерева. Монго осмотрел ее. Туземный скульптор изваял леопарда-циклопа: единственная глазница, украшавшая его оскаленную морду, была незрячей. И еще одна вещь привлекла его внимание. При падении статуя опрокинула большой деревянный ящик. Содержимое его рассыпалось по полу. Монго обнаружил среди кучи пестрых тряпок, ритуальных масок, палиц, погремушек и бус пару странных кожаных перчаток, обшитых мехом леопарда. Пальцы их оканчивались стальными остро отточенными крючьями-когтями. Он вспомнил смерть сластолюбивой нгамбо и разъяснения миссионера Дженкинса. Пожалуй, святой отец угадал истину.

Из дальнего темного угла послышался глухой стон. Монго поднял чадящую плошку и двинулся туда. У стены скорчился залитый кровью негр. Монго перевернул его на спину.

— Луи! — воскликнул он, узнав своего проводника.

Негр открыл глаза.

— Масса, агассу отомстит! — прошептал он, грозя окровавленной рукой. — Белый умрет. Вы все умрете.

— Луи, что случилось?! Кто тебя ранил?

Негр терял сознание.

— Он взял Око, — прошептал он. — Я знаю, белые любят камни. Но этот алмаз принадлежит леопарду. Он вырвет ваши глаза и вернет Око. Он уже чует след!

Монго огляделся по сторонам.

— Кто это был? — спросил он, склоняясь к Луи.

— Твой… твой… друг…

— Имя! Кто это был?!

Луи не ответил. Его душа устремилась в черный тропический рай и уже стучалась в ворота, охраняемые духами предков. Монго поднял с пола перчатки, сунул их в карман и дунул на фитиль. Логово леопарда погрузилось во мрак.

* * *

— Да уж! — протянул Саблин, смакуя крепкий кофе. — Положение у него было сложное. Он сразу смекнул, какой величины этот камешек, и цену ему прикинул. Цель воистину царская. Оставалось найти владельца. Весь обратный путь он прямо из кожи лез, но ничего не узнал. А в Одессе стало совсем худо: путешественники разъезжались. Гагарина он быстро прибрал к рукам. Даже поселился с ним в квартире. Но как быть с другими? Видимо, первым он подозревал Листопадова. Бедняга жил в Ялте, следить там за ним было немыслимо. Свои частые приезды в Ялту Монго никак не сумел бы скрыть. И он пошел ва-банк! Примечательно, что способ совершения убийства ему подсказали слова умирающего негра и легенды о людях-леопардах, столь популярные в Африке. Ему пришла мысль — самому стать оборотнем, человеком-леопардом. Владелец камня, смертно согрешивший против духа агассу, должен был убедиться, что оборотень охотится именно за ним, и выдать себя. Но ведь он мог хранить камень где угодно! Прикончив ученого, Монго перерыл весь его дом и понял, что так камня все равно не найдешь. Тогда он решил, что добыть камень ему поможет Страх. О, это великая вещь! Держать в смертельном страхе взрослых, сильных, серьезных людей, до недавнего времени кичившихся своим вольтерьянским отношением к Богу и дьяволу! Власть страха, который он умело поддерживал в своих жертвах, опьяняла его. Он воистину наслаждался своим могуществом: «Леопард неслышен и невидим, он всегда там, где его не ждут!»

Фон Рустен отвернулся к окну.

— После убийства Листопадова, — продолжал пристав, — Монго приехал в Одессу. Его скаковые дела были ширмой. Он зорко следил за Дезирелли, наводил справки, наблюдал. В порту встретился с Лусунгу, которому намеренно рассказал про смерть белого. Негр с ходу приписал ее мести леопарда-оборотня, памятуя о гибели черной колдуньи. Монго остался доволен, через Лусунгу слухи о появлении леопарда-оборотня должны были достичь Ленечки и К° и посеять в них беспокойство. Кстати, образ жизни Дезирелли быстро убедил его, что к алмазу тот не имеет никакого отношения. А участие Леонида в деле Андриотти уверило его в этом окончательно. Владелец миллионов не стал бы так рьяно хвататься за грошовое посредничество.

— Почему же Монго убил Леонида? — воскликнул Красовский. — Или он действительно спятил, вообразив себя оборотнем?

Саблин посмотрел на фон Рустена.

— Ликантропией здесь и не пахло, — неторопливо продолжил он. — Итак, подозреваемых осталось двое: Гагарин и доктор. Гагарина он знал с детства. Князь страдал неврастенией, и Монго забавлялся, пугая его пятнистым дьяволом. Начал он с мелочей: подкинул убитых голубей, сорвал кору на деревьях в зимнем саду, потом, пользуясь опьянением князя, имитировал рев хищника. Как охотник и неплохой актер, он делал это мастерски. Постепенно он довел Гагарина до легкого помешательства и заодно выяснил, что и князь ничего не знает про алмаз. Полностью он уверился в этом, когда Гагарин сообщил ему о решении жениться на богатой старухе. Думаю, что к началу октября Монго уже точно знал, что камень находится у фон Рустена.

Хирург по-прежнему молчал.

— Теперь оставалось выяснить, где хранится камень. Однако напугать хирурга — вещь непростая! Одной мистификации мало. Как только Монго узнал, что фон Рустен прибывает пятого октября в Петербург на встречу с Дезирелли, он решил действовать.

— Дезирелли должен был встретиться с вами? — встрепенулся Красовский.

Фон Рустен посмотрел на адвоката как на несмышленое дитя.

— Леонид мечтал быть принятым в члены Географического общества. Я обещал ему помощь. В благодарность он дважды привозил мне письма от сестры, проживающей в Швейцарии. Ему передавали их в порту какие-то люди.

— Эге! Курьеры эмиграции! — хмыкнул Саблин. — Да черт с ними. Это дело жандармов. Пусть охотятся за политической почтой, коли больше нечем заняться.

— Утром седьмого я заехал к князю Гагарину на Мойку, желая пригласить его на наш совместный с Дезирелли обед…

— Где намеревались выяснить кое-что о петербургских ювелирах, — подхватил Саблин.

Фон Рустен кивнул и продолжил:

— Но не застал его. В полдень я встретился с Дезирелли, он передал мне письма сестры и часть своих африканских записок, чтобы я помог ему подготовить вступительный доклад. Мы пообедали в «Астории», и он ушел.

— Верно! — подтвердил Саблин. — А в половине пятого Монго, шумно кутивший в ресторане Палкина, отлучился, что было нетрудно в том бедламе, приехал в хорошо знакомую ему гостиницу Теодориди, где прежде жил его жокей Андриотти, и незаметно для прислуги зашел в номер Леонида. Через десять минут тот уже лежал задушенный на ковре.

Красовский вспомнил распростертого в луже крови изуродованного Ленечку-Морехода. «А он и не знал, за что умирает! — подумалось ему. — Монго убил его словно по заказу — на страх своей истинной жертве!»

— Затем охотник вернулся в ресторан и продолжал кутить. Его отсутствия никто не заметил, кроме пьяного Андриотти. Монго решил убрать свидетеля и впоследствии застрелил жокея из его же револьвера, имитировав самоубийство. Маска леопарда была ему здесь не нужна. Андриотти вел такую жизнь, что его смерть никого не удивила: ни приятелей, ни полицию, ни родного брата.

После нашего вмешательства Монго решил ускорить ход событий. Ночью он до смерти напугал пьяного Гагарина, представ перед ним в обличье оборотня, спровоцировал князя на публичный скандал у графини и добился, чтобы встревоженный всем происходящим доктор выдал наконец местонахождение камня. Монго следил за вами, когда вы забеспокоились и стали метаться от ювелира к ювелиру, — сказал пристав фон Рустену. — Он предполагал, что камень хранится в сейфе управляющего фирмой Фаберже — Окуневского.

— Я надеялся распилить камень, — хрипло сказал хирург, — мне хотелось поскорей от него избавиться. Нервы!

— Из такого сейфа украсть ничего нельзя. Монго решил, что страх поможет ему заставить фон Рустена отдать алмаз. Он зорко следил за доктором. Обнаружив, что я тоже наблюдаю за ним, причем у самых дверей, где хранится сокровище, он поначалу испугался и решил прикончить меня. Но… — пристав вздохнул, — пожалел мою молодую жизнь! Поразмыслив, он разыграл комедию с ограблением, выступил в роли спасителя, надеясь выведать, что же мне все-таки известно. Своим ослиным тупоумием я его полностью успокоил и подтолкнул к следующему шагу. Все складывалось как нельзя лучше: ввиду отъезда ювелира фон Рустен забрал камень и спрятал где-то у себя, я лежал с пробитой головой, полностью выйдя из игры, Красовского интересовало только мое здоровье. Час пробил! Двадцатого утром Монго посетил Гагарина, выяснил, что весь вечер тот будет находиться один в квартире, и настоял, чтобы князь пригласил вас, доктор, к десяти часам, якобы для консультации. В восемь он отправился в театр, намеренно дал запомнить себя встречным знакомым. Когда погас свет, он вышел из зала и поехал на автомобиле в Царское Село. Князю, обрадованному его приездом, он сказал, что спектакль отменен, и, пока тот растапливал камин, набросился на него, задушил, изуродовал лицо, поставив метку агассу, потом, спрятавшись в кабинете, стал ждать вашего приезда, Август Генрихович.

По телу хирурга прошла дрожь.

— Из кабинета можно видеть только часть того, что происходит в гостиной. Вы вошли, бросились к телу, осмотрели его, потом в пароксизме страха решили избавиться от вещи, навлекшей на вас беду, в реальности которой вы в тот момент нисколько не сомневались. Монго не видел, что вы положили камень в глотку леопарда. Шум на лестничной площадке помешал ему. Вы выскочили из квартиры. Монго отмыл с себя кровь и поехал к вам в «Асторию», рассчитывая, что вы, парализованный страхом, легко укажете ему тайник. Но вот здесь его постигла неудача. Все бы случилось так, как он задумал, будь ваше сердце чуть крепче. Он перестарался, пугая вас. С Царскосельского вокзала вас увезли в клинику. И охотник потерял вас из виду. Следующий день он метался по городу, пытаясь отыскать ваш след, но тщетно! Вечером ему сообщили об убийстве князя, его вызывали в полицию. Шло время, а об алмазе и вас не было вестей. Все усилия пошли прахом, цель ускользала! Он чуть не сошел с ума от ярости и бессилия и бросился к нам, надеясь узнать что-нибудь важное. Втроем мы отыскали вас. Из ваших слов Монго понял, что камень находится в квартире князя.

— И ты тоже понял это? — восхищенно воскликнул Красовский.

Валентин с досадой откинулся на спинку кресла.

— Ничего я, идиот, не понял! Почувствовал только, что в настроении Монго что-то изменилось. Едва мы нашли Августа Генриховича, его как будто отпустило, он успокоился! То, что в этом кошмаре замешан алмаз, мне и в голову не приходило, просто я предположил, что в квартире князя должно быть что-то крайне интересующее охотника. Ему я наплел про полицию, про охрану, убедив, что медлить нельзя — надо действовать этой ночью, а не то простофиля пристав действительно всполошит полицию и в квартиру уже не проникнешь.

— Хорошо. А зачем ему понадобилось снова изображать оборотня? — спросил Красовский. — Он же рассчитывал, что будет в квартире один?

Саблин долил себе кофе, сделал глоток, положил сахар, капнул коньяка и снова попробовал.

— Думаю, что поступил он так из артистизма, Сашенька. Уж больно нравилось ему выступать в роли человека-леопарда! Он ведь вообще у нас с причудами. На медведя с голыми руками ходил из любви к искусству, на рысаков спорил. Это понять надо! Эх! Расея-матушка с африканской начинкой! Думаю, ему даже жаль было кончать представление. Камень — только цель, а достигнутая цель его, по-моему, не интересовала.

Саблин замолчал. Больше добавить к сказанному было нечего. Фон Рустен допил кофе и поднялся из-за стола. Красовский не смел его удерживать. Они перешли в переднюю. Одевшись, фон Рустен взял трость, но почему-то медлил распрощаться. Уже взявшись за ручку двери, он наконец спросил:

— Валентин Всеволодович, а где сейчас он?

— Камень? — прищурился Саблин. — У судебного следователя. Я передал его полиции как вещественное доказательство.

Хирург суетливо закивал, хотел, видно, спросить что-то еще, но лишь махнул рукой и вышел на лестницу. Красовский и Саблин вернулись к столу.

— Знаешь, Валя, — вздохнул адвокат. — Не могу поверить, что такой человек — тоже убийца. И он, выходит, ослеплен корыстолюбием!

— Увы. И воин, и ученый муж, и старец, и юноша… Во время посещения храма фон Рустен понял, что статуя леопарда украшена бесценным камнем. И потерял покой. Наверное, он долго колебался, но в последнюю ночь корысть победила его натуру. Он отправился за камнем. Как церковный вор! — усмехнулся Саблин. — Негр застал его с поличным, и он ударил его первым, что попалось под руку. Случай! Часто в убийстве повинен не умысел, а нелепый случай. Человек порой и сам не знает, как поведет себя, приключись что-нибудь… этакое. Как человек или как…

— Леопард, — подсказал Красовский. — Что же все-таки, Валя, в нас от Бога, а что от зверя? И где эта грань проходит?

Саблин закурил папиросу, пуская дымовые кольца. Он промолчал. Да и что он мог сказать, кроме пустой банальности, что чужая душа — потемки?

Кольца дыма таяли, оставляя в воздухе горьковатый аромат холостой жизни, но, прежде чем окончательно исчезнуть, превращались в мечты, сулили дальние дороги, океанские волны, крики розовых птиц над серебряным озером, топот антилопьих стад, спешащих к водопою, и пристальный взгляд затаившегося в траве зверя, гордящегося янтарной шкурой, на которой сам Бог нарисовал забавы ради пестрый узор, — короче, все, о чем грезит зимними сумерками у теплой русской печки мужественное сердце, уставшее от суеты.