Господь милостив к преступникам. И над злыми восходит солнце. Лукавый только подбивает, вводит в соблазн. Чуть что — и Лукавый в кусты, бросает вора-мошенника на произвол судьбы. А Господь — нет. Не бросит. В отчаянье утешит, да еще счастливый случай подарит — радуйся. Раскаянья ждет идеалист Всевышний. Потому и помогает и разбойникам, и фарисеям, и мытарям, и блудникам.

Едва только Лукавый соблазнил пристава угнать автомобиль, как на тебе — счастливый случай! У подъезда Биржевого клуба скучал новенький лаковый «Бенц». Саблин, заметив его, возблагодарил Бога за подарок и ринулся совершать преступление. Красовский подоспел, когда он уже возился в кабине, пытаясь завести мотор.

— Валя, опомнись!

— Садись.

— Ради бога, подумай, что ты делаешь! Это же скандал. А если откроется? Твоя карьера, служба… Слыханное ли дело, чтобы пристав…

— Садись, кому говорю, — прорычал шепотом Саблин, втаскивая Александра в кабину.

Мотор затарахтел, завелся. Автомобиль двинулся неуверенно, этакой хромой рысью, но, почувствовав всеми гайками беспощадные шенкеля — то бишь прибавку газа, — рявкнул и ударился в галоп. Из дверей соседней портерной выскочил шофер в кожаном шлеме и крагах, но его железный Росинант, завывая, уже скрылся за углом.

Прежняя езда была увеселительной прогулкой по сравнению с тем, что пришлось вытерпеть Красовскому в эту ночь. Саблин ехал как бог на душу положит и все на предельной скорости.

— Валя, ты какой раз за рулем? — крикнул адвокат, переводя дух.

— Третий.

— Ты тормозить умеешь? У нас есть хоть один шанс остановиться?

Валентин обернулся. Он улыбался, но лицо его было бледным.

— Сашенька, мы едем в Царское. Больше пока ни о чем меня не спрашивай. Иначе я врежусь.

Автомобиль промчался по пустым улицам окраин, мимо строений железнодорожного разъезда и лихо затормозил у полосатого шлагбаума. Шел пассажирский поезд. Проплывали освещенные окна вагонов, стучали колеса. Впереди свистел паровоз. Саблин склонился к рулю. Смотритель взмахнул флажком. Шлагбаум подняли. «Понятно, — ревниво думал Красовский, — Валькины мозги, как принято изъясняться во французских романах, молнией осенила какая-то догадка. Черт возьми! Почему эта молния не сверкнула в моих мозгах? Кажется, не глупей».

В Царское они примчались на всех парах, метнулись мимо белых стен городского собора, миновали площадь и на углу, у дверей придворной фотографии Ганса, едва не врезались в загородившие улицу сани, запряженные костлявой и дряхлой бывшей гусарской лошадью. Пьяный извозчик, лежа в санях, горланил песню, предоставив кляче полную свободу. Валентин сделал умопомрачительный пируэт и остановился.

— Вылезай. К дому пойдем пешком.

— А мотор?

— Завтра его обнаружит городовой. Вернут владельцу.

Увязая в глубоком снегу плохо расчищенных улиц, они побежали на Бульварную. Вдруг Саблин придержал адвоката. Прячась за покосившимся забором, он разглядывал фасад Соколовского дома.

— Отлично. Жандарм пошел греться в трактир. Мигом, Сашенька, мигом! С черного хода.

Они, перебежав улицу, нырнули к черному ходу. Было около полуночи. Во многих окнах еще горел свет, но черная лестница не освещалась. Как заметил Красовский, темны были и пять окон в правом крыле бельэтажа — квартире Гагарина. Вход со стороны кухни в квартиру был, естественно, заперт. За угольным ящиком на лестнице они отыскали кусок железного прута. Вооружившись им, Саблин минут пять возился у двери, велев адвокату караулить на лестнице. С тихим скрипом дверь подалась. Они вошли в квартиру, легко ступая, прошли из кухни в коридор. Саблин подергал выходящие сюда двери. Спальня и столовая были заперты. В кабинете князя он не задержался, быстро прошел в гостиную, оттуда в переднюю. Убедившись, что входная дверь заперта, пристав вернулся в гостиную и чиркнул спичкой. Красовский, войдя следом, огляделся по сторонам: кресла у камина, на диване брошен гвардейский китель князя, на паркете рядом с диваном — большие бурые пятна. У двери изящное бюро красного дерева, со множеством выдвижных ящиков, между бюро и креслами — горка с дорогими японскими вазами. Противоположная стена обильно увешана оружием. Спичка погасла.

— Вроде все на месте, — шепнул Саблин.

Красовский шагнул и чуть не упал. Ноги запутались в чем-то мягком.

— Ч-черт!

Саблин зажег новую спичку.

Адвокат запутался в сбитой к стене леопардовой шкуре. Она вся перекрутилась и почему-то внушала Александру такое отвращение, что он буквально отпрыгнул назад.

— Валя, бог знает, что будет! А мы без оружия. Надо взять что-нибудь. — Он кивнул на стену.

Но Саблин не слушал его.

— Свети! — шепнул он, ринулся к ящикам бюро. Ничего не понимая, Красовский зажигал спички. Валентин выдвигал ящики, но не рылся в них, только смотрел и задвигал назад.

— Что ты ищешь? Здесь же была полиция!

— Мы не делаем общего обыска в квартире при осмотре, — шептал Саблин, — обычно приобщают к протоколу только очевидные улики.

— А мы какую ищем?

— Не очевидную.

После бюро Саблин, к немалому удивлению Красовского, перетряс все вазы, пошарил под креслами, под диваном, покопался в камине, опустившись на корточки, пядь за пядью обшарил весь паркет. Он трудился молча, точно слепой, ощупывая все подряд. «Он же не прятал, он отдал», — бормотал он. Ползком двинулся в прихожую, обыскал вешалку, зеркало, вазу для тростей, калошницу. На лестничной площадке хлопнула дверь, послышались голоса. Детективы замерли. Голоса удалялись. Кого-то из жильцов покидали поздние гости. Обыскав прихожую, Саблин возвратился в гостиную.

— А в кабинет-то, Валя! — шепнул Красовский.

Пристав бормотал:

— Нет, нет, туда он не попал…

В гостиной он снова пошарил под диваном, потом стал трясти леопардовую шкуру. Красовский зажег новую спичку и присел на корточки. Он брезгливо смотрел, как оскаленная желтоглазая морда стукалась о паркет. И вдруг он не поверил своим глазам: в призрачном оранжевом свете ему почудилось, что голова леопарда дернулась, точно живая, и между оскаленными клыками показался багровый язык. Валентин протянул руку и выдернул что-то из леопардовой пасти. Спичка погасла.

— Саша! Свети. Некогда падать в обморок!

Красовский запалил новую спичку. Она осветила маленький сверток из красной ткани на ладони пристава. Саблин торопливо рванул обвязывающий сверток шнурок, размотал тряпку, и на его ладони засверкал, искрясь и переливаясь, великолепный камень густо-алого цвета величиной с голубиное яйцо, формой своей напоминающий удлиненное око.

— Вот это да! — прошептал Красовский.

— Око леопарда! — Саблин поднес камень к спичке. — Кажется, красный алмаз. А сколько в нем каратов — одному богу известно. Но сдается мне, что сокровища Голконды ему не соперники.

— Да это целое состояние!

Пристав хищно усмехнулся:

— Миллионы, Сашенька, миллионы в одном маленьком камешке.

Камень потух, загасил свои огни и теперь напоминал сгусток запекшейся крови. Саблин хмуро разглядывал его, взвешивая на ладони.

— Вот почему леопард вышел на охоту, — хрипло молвил он. — Оборотень охотится за своей добычей, и ничто не может его остановить. Он ослеплен корыстолюбием. — Это слово пристав произнес смачно, вспомнив сентенцию византийского историка («О, корыстолюбие!»). — Теперь нам остается только набраться терпения и ждать. Он придет этой ночью.

* * *

В кабинете звонил телефон. Ему не хотелось разговаривать, он медлил, но телефон не умолкал.

— Алло. Слушаю вас.

— Мне не спится. Так захотелось услышать тебя.

— Я польщен.

— Неужели? Я тебе помешала, ты не в духе?

— Нет. Просто я думаю, какая ты сейчас…

Она вкрадчиво засмеялась.

— А какой ты бы хотел меня видеть?

Он молчал.

— Ну, мне любопытно, какой?

— Черный скарабей карабкается по груди Дианы, — насмешливо прошептал он. — Он подбирается к вратам Дамаска. Они заперты?

— Они распахнуты настежь.

Он взглянул на часы-замок. Из ворот под звуки английского гавота ехал беспечный серебряный рыцарь, не подозревая, что за спиной уже затаилась занесшая косу его верная смерть…

La belle dame sans merci…[18]

— Приходи, — позвала она издалека. — Я наконец закончила твой гороскоп.

— Это гороскоп Цезаря? — пошутил он.

— Скорее Калигулы. Он родился под созвездием Близнецов…

— Гай вожделел к Луне. А я ее не люблю.

— А грудь Дианы?

— Но ведь есть еще черный скарабей…

— Приходи, — снова попросила она. — Я схожу с ума. Я хочу тебя.

— Я приду завтра.

— Мне ждать?

Трубку повесили.