Газетчики сходили с ума. Убийство князя Гагарина затмило думские баталии, биржевые новости и даже вездесущую рекламу белья «Монополь». Все утро Саблин терпеливо вчитывался в домыслы репортеров. Совершение преступления пресса одновременно приписывала эсерам-террористам, масонам, австрийским шпионам, обманутым мужьям, психопатам и сионистам. «Убийство князя Гагарина деталями весьма похоже на имевшее место седьмого октября сего года убийство г. Дезирелли, происшедшее в номере одной из столичных гостиниц, — вещал на страницах „Утреннего вестника“ некий Анатоль Тюльпанов. — По сведениям из информированного источника, близкого к департаменту полиции, одной из версий расследования является предположение, что оба преступления совершены одним лицом. Полиции стало известно о близком знакомстве Дезирелли и Гагарина по совместному участию в экспедиции в Западную Африку. Как сообщает тот же информированный источник, совершенно неясны мотивы преступлений. Как удалось узнать нашему корреспонденту, основной версией расследования обстоятельств смерти г. Дезирелли является версия его гибели от рук лица, страдающего психическим расстройством. Уместно задать вопрос: не будет ли принята к сведению аналогичная версия и в расследовании обстоятельств трагической гибели князя Гагарина?»

— Пресса разродилась сногсшибательной догадкой. Заладили: «версия, версия» — в глазах рябит! — Саблин перекинул газету со статьей через стол Красовскому. Тот, сгорбившись, сидел над стынущим чаем. — Смотри, там они описывают место происшествия: никаких следов взлома или хаоса в квартире. Задушенный князь в домашней одежде. Лицо, тело изуродованы. Кровь, шкура — все атрибуты провинциальной трагедии. Репортер изумляется способу убийства: мол, удушение, когда вся стена в гостиной увешана оружием. Пали себе на здоровье!

— Выстрел могли услышать соседи. И леопард стрелять не любит. Кстати, во сколько произошло убийство?

— Примерно в десять вечера двадцатого ноября. За два часа до появления на посту нашего форточника. Неудивительно, что он ничего не заметил.

Красовский нехотя взял в руки газету.

— Что ж, опять будем искать оборотня или выяснять, как провели вечер двадцатого Монго и фон Рустен?

Саблин встал из-за стола.

— Какой смысл выяснять, если до сих пор мы не знаем главного? Зачем он это делает?!

— А если это действительно сумасшедший? Какие у него мотивы?! Душит, потому что нравится, — и весь разговор.

Саблин махнул рукой.

— Леопард! Вот кто мне покоя не дает. Пятнистая злобная кошка — плод воспаленных суеверием мозгов. Заметь, мы всячески пытаемся отмахнуться от суеверия. А что получается? Ни черта! Гагарин говорил, что видел в своей спальне какую-то дрянь, а я лично тогда ему не поверил. Подумал, что дурит он нас, разыгрывая истерика. А стрельба у графини? Князь действительно смертельно боялся, и недаром! Спьяна он принял пса за что-то жуткое. А Монго…

— Что Монго? Я, например, никак не могу привязать то, что сообщил Андриотти, к нашему делу. Кроме факта присутствия Монго в Петербурге в день убийства Леньки. Он ведь скрыл это от нас.

— Они все скрывали. По разным причинам, я думаю. Впрочем, мы же прямо не спрашивали у Монго, где он был в тот день.

— Я надеялся, что Яблочкин добыл точную информацию.

— Газетчикам не доверяй, Саша! Брехливые сволочи! Их принцип: свобода слова — свобода вранья, и чтобы за вранье потом не били по физиономии. У Монго были споры с собственным жокеем, уладить спор призвали Дезирелли. Мы выяснили причину его приезда в Петербург — самую банальную. Тебя он хотел видеть, потому что нуждался в советах правоведа. Он пожелал стать посредником, наверняка небескорыстно. — Саблин взял с блюдечка ломтик лимона и положил себе в чашку. — Между скаковыми проблемами Монго и следами агассу вроде бы никакой связи нет. Убийство Листопадова вообще к скачкам не привяжешь. Эх, чую, все это — белиберда! А фон Рустену что надо? В Петербурге торчит неизвестно для чего, занимается неизвестно чем. Леопарда считает суеверием…

— И боится. Мне так показалось.

В передней зазвонил телефон. Саблин снял трубку. Из-за прикрытой двери до Красовского донесся его изумленный возглас. Адвокат листал газету, прислушиваясь. Валентин вернулся к столу.

— Саша, объявился Монго. Хочет немедленно с нами встретиться, у него потрясающая новость — пропал фон Рустен.

Монго вернулся из полицейского участка. Все утро его дотошно допрашивали офицеры полиции и судебный следователь, выпытывая малейшие подробности частной жизни князя Гагарина. От разговоров Монго устал. Саблина и Красовского он принял дома, на Фонтанке. Из сумрачной передней Монго провел гостей через две небольшие комнаты, уставленные мебелью в пыльных чехлах, в кабинет. Саблин увидел те же самые синие обои, медвежью шкуру, Николая I, золотые канделябры, часы-замок на мраморном камине. На письменном столе стояло несколько фотографий. Красовский сел в кресло, Саблина заинтересовали фотографии. С одной из них дерзко смотрели два удалых кадетишки в узких парадных мундирчиках, жизнью своей весьма довольные и не знающие того, что ждет их впереди. Фотографию какой-то женщины Монго, извинившись, убрал со стола.

— Виктор Михайлович, это вы с князем? — спросил Саблин, указывая на снимок кадетов.

Виктор кивнул. Он был бледен и угрюм.

— Меня сегодня в полиции допрашивали три часа, — сказал он, — то да се. Кольку всего истерзали. Отчего, почему, как… Эх, хотел я им сказать пару слов, да не смог! — Он отвернулся. — Помянем, господа, душу раба божьего убиенного Николая.

Монго достал из ящика стола две коньячные бутылки, поставил рюмки. Молча выпили. Красовский вернулся в кресло, Саблин расположился подле него. Но хозяин садиться не стал.

— Господа, — хрипло сказал он, — что же это, фарс или сумасшедший дом? Убили Листопадова, убили Леонида, убили Кольку, пропал немец, а я… — Он махнул рукой.

— Фон Рустен пропал? Может, уехал? — Красовский поморщился, вспоминая аудиенцию у хирурга.

— Уехал? Все бросив? Это немец-то, аккуратист! Без вещей, без всего, не уплатив в гостинице?!

— Виктор Михайлович, не волнуйтесь. Давайте по порядку, — вмешался Саблин. — Первое и самое важное: когда вы в последний раз видели князя?

— Утром двадцатого. Бог мой, знать бы, где споткнешься! Валентин Всеволодович, он ведь последнее время был серьезно болен. Не слушайте, что про него будут врать — мол, пьяница. После скандала у старухи, знаете ведь? — Пристав кивнул. — Он меня ни на шаг от себя не отпускал. Сколько врачей у него перебывало за эти дни! Он и немца просил приехать.

— Фон Рустена? Когда?

— Да почти сразу же. Но тот мялся: мол, не специалист, приедет, когда выкроит время. Утром я проведал Кольку, выглядел он значительно лучше, я его звал с собой проветриться, но он сказал, что займется делами, а вечером будет в офицерском собрании.

— Он один оставался в квартире?

— У Максима умерла сестра-старуха. Как раз были похороны. И меня еще черт понес на этот балет!

— Вы любите балет? — Красовский удивленно кашлянул.

— Как муэдзин свиное ухо, — скривился Монго. — Что не сделаешь ради женщины?

Адвокат чуть было не задал неуместный вопрос, но вовремя прикусил язык.

— А когда вы узнали об убийстве?

— На следующий день поздно вечером — однополчанин Гагарина, Князев, примчался из Царского. Мы с ним сразу махнули туда. Квартира опечатана, жандарм у подъезда — господа, не велено. Эх! — Монго всплеснул руками. — Я из Царского бросился в «Асторию». Батюшки, а немец-то — ау! Никто и не знает, где он. Ушел и не вернулся.

— Когда ушел?

— В гостинице сказали, что как раз двадцатого вечером, часов в девять. И до сих пор его нет.

Красовский прикинул в уме: немец отбыл из гостиницы сразу же после их бурной беседы. Но куда и зачем?

— Около восьми, — пояснил Красовский, — я заезжал к нему по делу. Доктор предупредил, что у него мало времени, но я не предполагал, что он куда-то собирается.

Монго напряженно слушал.

— Значит вы не знаете, где фон Рустен? — воскликнул он.

— Понятия не имею. Может быть, вернулся в Гельсингфорс?

— А нет ли у него знакомых в Петербурге, родственников?

— Виктор Михайлович, помилуйте, но откуда же я знаю? И может быть, пока нет причин так беспокоиться?

Монго дернулся.

— А вдруг с ним тоже что-то случилось? Я сыт по горло этой историей. Я хочу наконец разобраться.

— Мы тоже этого хотим, Виктор Михайлович, — вмешался Саблин. — Раз вы с нами солидарны, давайте разбираться вместе и друг другу помогать. Позвольте задать вам один вопрос?

Монго кивнул.

— Почему вы скрыли, что седьмого октября были в Петербурге и знали о приезде Дезирелли?

Монго пожал плечами.

— Все об этом не распространялись, и я решил. А откуда вы узнали?

— К адвокату Красовскому пожаловал за советом Андриотти-старший.

— К вам? Братец Юрки-жокея?! Это я его надоумил, простофилю, взять адвоката. А он к вам! Заверяю вас, я ему Ирокеза отдам. Пусть катается. Эти скаковые дела никакого отношения к вопросам, вас интересующим, не имели. Каюсь, я знал о приезде Дезирелли. Что ж! В Петербурге тогда все были: и Колька, и немец, и я. Мы и договорились молчать, чтобы не впутаться в полицейскую историю.

— Зачем приезжал фон Рустен?

— Точно не знаю. Он хвастался каким-то научным докладом. У него мания — заседать, представлять. По-моему, он и путешествует ради болтовни на заседаниях.

— Князь в эти дни жил у Агриппины?

Монго быстро взглянул на Саблина.

— Она его содержанка, Валентин Всеволодович, синьор был в своем праве. Но увы, их роман давно кончился.

— Вот как. По какой причине?

Монго выпрямился. Сложён он был как античная статуя. Красовский, понимавший толк в таких вещах, невольно загляделся на его ладную фигуру.

— Коля собирался жениться на порядочной женщине.

— Агриппина мирно с ним рассталась?

— Гриппу терзают страсти, она просто не может долго быть одна, поэтому никогда не грустит об утраченном любовнике, а ищет нового…

Красовский вспомнил встречу у лавры.

— Виктор Михайлович, а чем вы занимались в Петербурге? — спросил он. Монго повернулся к нему.

— Ваш вопрос задан прокурорским тоном, милый Александр Георгиевич. Что ж, удовлетворю ваше любопытство: я приехал из имения по просьбе Юрия Андриотти, ему прямо не терпелось прибрать к рукам Ирокеза. Шестого мы подписали все бумаги и на радостях закатились к Палкину в ресторан. А там! — Монго усмехнулся. — Я, положим, гулял с горя. Жалко лошадку — просадил по глупости. А Юрка орлом парил. То цыгане, то барышни. Из вихря наслаждений меня выудил Гагарин уже девятого числа. От него я и узнал про убийство Дезирелли. Он в газетах прочел.

— В Петербурге ходили слухи, что как раз в начале октября вы хлопотали о перевозке Ирокеза, говорили о какой-то дорожной катастрофе, с ним связанной.

— Этот слух, Валентин Всеволодович, пустил я сам.

Саблин усмехнулся.

— Так было жаль Ирокеза?

— Ужасно! И стыдно. Словно друга в орлянку проиграл. Ирокез — скакун славный, звезд с неба не хватал, но товарищ верный, вернее многих человекообразных.

— А вас не удивляет самоубийство Андриотти? Что за причина?

— Понятия не имею. Мы с ним почти не виделись. Думаю, что его довел до пистолета ром. Пил он отчаянно. Принимал стакан на грудь перед каждыми скачками и выигрывал.

— Вы не пытались бороться с его слабостью?

— А с какой стати? Пьянство его личная проблема. Но видите ли, все эти события не имеют отношения к смерти Леонида. А Колина смерть… — Монго сжал кулаки. — Я ответил на все ваши вопросы, а теперь хочу спросить сам. Что же это такое происходит, а?

Саблин отошел к камину. Часы-замок мелодично тикали, отсчитывая минуты. Красовский, бурно жестикулируя, ораторствовал. Монго слушал его смутные догадки, изредка перебивая, переспрашивая. Часы тикали. Саблин закрыл глаза. «Но не споспешествовала ему божья благодать. На песке строил он башни замыслов…» — шепнул на ухо полузабытый мудрый византиец Константин, шурша пергаментом.

— Александр Георгиевич, теперь в первую очередь надобно сыскать фон Рустена! — настаивал Монго. — Где же его искать? Где?!

«Колесо судьбы, катясь по неровным дорогам, вращается и возносит одного, низвергая другого», — все нашептывал велеречивый Константин.

Монго, возбужденный, бледный, кусал губы.

— Почему вы молчите, Валентин Всеволодович? — воскликнул он.

Пристав обернулся.

— In arenam cum aequalibus descendi[17].

— Не понимаю, при чем здесь гимназический Цицерон?

— Что ж, едемте вместе.

— Куда?

— Искать пропавшего доктора — куда глаза глядят.