В небе над занесенными снегом старыми елизаветинскими дубами щурилась полная зеленовато-желтая луна. Из дверей Царскосельского вокзала вместе с запахами паровозного дыма, ресторанной еды, мокрых бутоньерок крался на улицу венский вальс. По случаю полкового праздника там играл военный оркестр. В такт вальсу резво мчались от вокзала лихачи, спеша развезти загулявших седоков в гости, в ресторан, в офицерское собрание, к девочкам, куда угодно, только не домой. На всех улицах тихого провинциального городка наблюдалось большое оживление. Ярче обычного светились витрины лавок и магазинов, окна домов, фонари и лица прохожих. Слышался смех, хрустел снег под ногами, и вминалась чьей-нибудь подошвой впопыхах оброненная женская перчатка, увядшая хризантема, апельсиновая корка или пробка от шампанского.

Оживление на Бульварной улице, увы, было совсем иного рода. Весь Соколовский дом бодрствовал. В бельэтаже на фоне желтых окон мелькали мечущиеся тени. У фасада дежурили решительно настроенные жандармы, не подпускавшие близко к подъезду толпу, состоящую из офицеров, дам, жильцов соседних домов, извозчиков и дворцовых пожарных. От парадного сквозь строй зевак медленно двигалась к черному закрытому возку печальная процессия. Впереди шли два жандарма, расчищая дорогу, следом, осторожно ступая, городовые несли обычные брезентовые носилки, на которых, прикрытое одеялом, лежало то, что некогда было Николаем Гагариным.

Саблин, Красовский и Спиридон стояли почти у самой кареты. Городовые приподняли носилки, запихивая их в ее черный зев. От толчка одеяло свесилось до земли… Красовский содрогнулся. У трупа вместо лица — сплошное красное месиво, в пустых глазницах запеклась кровь. Саблин крепко взял адвоката за локоть. Городовой, перекрестясь, поправил одеяло, дверцы кареты захлопнулись. Трое полицейских, судебный следователь, врач и пожилой камердинер князя уселись в большой немецкий автомобиль.

— Расходитесь, господа! — охрипшим голосом увещевал публику один из городовых.

Толпа, возбужденно судача, таяла. Истерически взвизгивала какая-то женщина. Детективы поплелись прочь. Спиридон жался к ним, точно дворняга. Завернув за угол, Красовский опустился на высокий жесткий сугроб. Зачерпнул пригоршней снег, впился в него ртом. Зубы заломило. Саблин сел рядом, порывшись в кармане, вытащил четвертной и подал Спиридону. Форточник втянул голову в плечи и вдруг, часто крестясь, бросился в глубь царскосельского парка.

Час назад на вокзале, едва только они сошли с поезда, Спиридон кинулся к ним, впился клещом в саблинскую шубу и завопил:

— Жизни лишили! Царица Небесная, а? Знали ведь, знали заранее, ваше благородие, а меня на смерть послали верную. Кабы и меня там прихлопнули, а?

— Кого?! — Саблин взял его за воротник.

— Жильца из шестой квартиры, офицера, за которым глядеть велено. Убили-с!

— Когда ты приехал?!

— Как приказано было, в полночь уж в парадном грелся.

— Жильца видел?

— Никак нет. Свет у них не горел. Я караулил, когда вернутся.

— Ну?!

— Не проходили-с. Они уже там, в квартире были. — Спиридон улыбнулся дрожащими губами. — Они уж ходить не могли. Окоченевши-с были. Их еще до моего приезда… Кабы знать! Я и сам бы фараона позвал.

— Кто его обнаружил?

— Служитель-с. После обеда смотрю — идет старичок с сундучком наверх, дверь шестой квартиры открыл, зашел. Вдруг ка-ак выскочит прочь, чисто ошпаренный, меня увидел — и ко мне. Я не сробел, в квартиру зашел. Только лучше б я ничего не видел!

— Где он был?

— В гостиной. У дивана. Я сразу-то не рассмотрел. Шкурой он был накрыт.

— Шкурой? Какой?

— Да кошачьей, пардовой. А из-под нее, святые угодники, кровь по всему паркету. Я шкуру-то откинул, а там! — Спиридон махнул рукой.

— Кто вызвал полицию?

— Жилец верхний. Директор имназии. Они на крик сразу же прибежали…

Красовский глотал снег.

— Хватит! Горло застудишь. — Саблин легонько шлепнул его по руке. Потом поднялся, отряхнул снег с шубы и, словно ребенка, рывком выдернул Александра из сугроба.

— Валя, лицо-то… глаза зачем? — шептал адвокат. — Зверь!! — сорвавшись, сипло выкрикнул он.

Крик его полетел вслед мелодии вокзального вальса в лунное студеное небо.

Шарахнулись в переулок пьяные мастеровые. Мяукнули в подворотне потревоженные коты.

Обратный путь домой Красовский не помнил. Пристав всю дорогу молчал. Его полицейский апломб развеял царскосельский ветер, а душа впервые украдкой вздохнула об уюте одесского полицейского участка. (Боже ж ты мой! Почто оставил меня на распутье?!)

Степан открыл дверь. В передней горело электричество, на вешалке висела чужая шуба. Красовский, тупо смотря в зеркало, разматывал шарф. Время было позднее, оставалось только лечь и уснуть.

— Александр Георгич, дожидаются вас! — Степан указал на закрытые двери гостиной.

— Кто? Барыня?

— Нет-с, клиент.

Степан подал ему глянцевую визитную карточку. Саблин махнул рукой и поплелся в кабинет. Адвокат машинально прочел:

«Василий Львович Андриотти, Одесса, Госпитальная ул., дом 3, старший штурман парохода „Меркурий“ русско-французской транспортной компании „Аргус“».

— Он знает, который час?

Степан развел руками.

— Пожаловали в девять. Я доложил, что, мол, час неприемный, вас дома нет. Он обходительный, вежливый, просил дождаться вас. Мол, утром уезжает и другим разом прийти не может-с.

Александру было все равно. Клиент в полночь? Ну, пускай клиент. Совет нужен? Сейчас мы ему и совет выложим. Дело надо делать, сударь мой, а не в детективы играть!

Красовский вступил в гостиную довольно шумно. Задремавший клиент вскочил с дивана. В другой раз адвокат разглядел бы нахала повнимательней, сейчас ему было наплевать на его внешность. Ну, лет тридцать с небольшим, крепок, невысок, кажется, шатен, нос великоват. Какая, впрочем, разница? Клиент был в штатском.

— Прошу простить, — начал он, — за назойливость в столь поздний час. Я уж собрался уходить, бессовестно упоминать о делах, но…

— У вас ко мне дело? — Красовский двигался как машина.

— Я хотел бы испросить правового совета, но сейчас уже так поздно, простите. — Клиент направился к двери.

— Дело уголовное или гражданское?

— Я, право, не знаю, наследство.

Красовский сел в кресло.

— Изложите дело.

Клиент покраснел, вернулся на диван и сбивчиво заговорил:

— Видите ли, я все понимаю. Ужасное положение! Никогда не позволил бы себе такую бестактность, но… уезжаю завтра утром. Короче, все откладывается. И как назло — смерть брата. И к тому же посоветовали обращаться к вам.

Красовский смотрел в пол. Последняя фраза вывела его из оцепенения.

— Да? Кто?

Клиент оживился.

— С этого и начну! В середине сентября я вернулся из плавания, дома застал младшего брата Юрия. Видите ли, у нас в семье — традиция: мужчины служат во флоте. Юрий тоже раньше служил, но произошла одна история, и его списали с корабля. Роковая ошибка! Но она печально повлияла на всю его жизнь. О море он и слышать не хотел, покинул Одессу. Жил пестро: и в карты играл, и в цирке выступал. Последнее время сделался жокеем.

— Простите, это прямо относится к делу?

— Прямо! Выслушайте! При встрече он похвастался, что фортуна улыбнулась ему; он стал владельцем лошади. Юрий служил у известного коннозаводчика, имевшего скаковую конюшню в Петербурге, участвовал в бегах. Обычно он ездил на Ирокезе, по его словам, самом резвом рысаке. Они держали пари.

— Вы очень сбивчиво рассказываете. Кто они и какое пари?

— Пари! Ну, мой брат и его хозяин, какое-то сумасшедшее, русская рулетка этакая, а призом был Ирокез. И брат выиграл!

— Ну и что?

— Владелец написал ему расписку — долг чести. Ирокез стал собственностью брата.

У Красовского заломило виски.

Ни он, ни говорливый клиент не заметили, что в дверях гостиной стоит Саблин.

— Юрий предложил помогать коннозаводчику в его скаковых прожектах. Ирокез в то время находился еще здесь. И его прежний владелец уведомил нас, что рысак будет доставлен в Одессу товарным поездом. Юрий оплатил все расходы по перевозке, но в Петербурге медлили. Досадно, я должен был уходить в плавание, а дело не клеилось. Случайно в порту я встретил своего бывшего сослуживца Дезирелли. Он раньше был старпомом на нашем пароходе. Человек деликатнейший, умница. Я ему все и рассказал, желая получить совет.

Красовский замер.

— Каково же было мое удивление, когда Дезирелли сказал, что прекрасно знает владельца лошади. Более того, они были приятелями! Дезирелли участвовал в какой-то экспедиции и там познакомился с тем господином. О, Леонид Юрьевич принял горячее участие в нашем деле! Брат уехал в Петербург улаживать недоразумение, Дезирелли тоже решил ехать следом. Мы крайне нуждались в его вмешательстве и посредничестве. Брат и Дезирелли договорились встретиться в гостинице нашего земляка.

Красовский привстал:

— В гостинице Теодориди?

— Как вы угадали? Ну да, вы же одессит! Теодориди в родстве с моей семьей по материнской линии. Брат часто у него останавливался. Итак, они уехали в Петербург, а я вернулся на пароход. Впоследствии я получил письмо от брата, он сообщил мне о смерти Дезирелли — какое несчастье! — а также о том, что все спорные вопросы улажены. Покойный Дезирелли советовал обратиться по этому поводу к хорошему юристу и дал нам ваш адрес, но дело и так благополучно разрешилось.

— Простите, — раздался из дверей голос Саблина.

Клиент осекся.

— Это мой друг, тоже юрист. Саблин Валентин Всеволодович, — представил пристава Красовский.

— Господин Андриотти, насколько я понял, ваш брат получил лошадь. Когда же это случилось?

— О, прежний владелец — джентльмен. Долг чести, как можно! Он специально приехал в Петербург, и шестого октября были подписаны и заверены все документы. Бедняге Дезирелли не надо было и торопиться, но он уже был в пути.

— Ирокеза не собирались перевозить?

— Сначала брат хотел везти его в Одессу, но вдруг ему пришла мысль записать Ирокеза участником будущих царскосельских скачек. Но рок! Юрий всегда был экзальтирован, пил, однажды уже и покушался на самоубийство. Я думаю, его нервы просто не выдержали, заботы стали причиной его безвременной кончины.

— Он умер? — уточнил Красовский.

— Он покончил с собой. Застрелился. Больно говорить об этом, я любил его. — Андриотти прикрыл глаза ладонью. — Бедный Юрий!

Красовский и Саблин вежливо молчали.

— Оправившись немного, я был вынужден заняться его делами: заплатил долги, написал письмо бывшему владельцу Ирокеза. Он немедленно ответил, мы встретились. Настоящий джентльмен! О брате говорил очень тепло, скорбел о его кончине. Лошадь, по его словам, бесспорно должна стать моей. Он не имел никаких претензий. Он даже посоветовал мне препоручить все хлопоты по оформлению наследства хорошему адвокату. Помня совет Дезирелли, я и решил обратиться к вам. — Клиент открыл кожаную папку. — А вот и документы — расписка, свидетельства. Все, что надо.

Саблин спросил:

— А как зовут бывшего владельца Ирокеза?

— Господи, я и не сказал? Монго Виктор Михайлович, бывший офицер, достойнейший человек!

У Красовского разламывалась голова. Множество маленьких юрких червячков маячило в пустоте, они извивались, но никак не связывались в узелок.

— Оставляйте документы. Я согласен осуществить защиту ваших прав в данном деле. — Александр взял папку Андриотти. — Вы уезжаете надолго?

— Утром отбываю в Ригу, там задержусь недели на две, а затем постараюсь вернуться.

— Думаю, что улажу все вопросы.

Клиент поднялся.

— Простите, — остановил его Саблин, — а где сейчас находится Ирокез?

— В Ораниенбауме. В частной конюшне господина Манаенкова. Это устроил Виктор Михайлович.

— Значит, Монго знал о вашем участии в планах Юрия?

— Конечно. В письмах Юрий извещал его, что по всем вопросам можно обращаться как ко мне, так и к Дезирелли.

— А Дезирелли не встречался с ними шестого октября?

— Не могу сказать. Брат и Монго проводили время в загородном ресторане, это я знаю со слов Юрия.

— И последнее: что, Ирокез действительно ценная лошадь?

Андриотти улыбнулся:

— Я абсолютный профан в скачках. Никогда раньше не интересовался бегами. Но рок! Ананке! Я навел справки — года четыре назад Ирокезу сулили славу Крепыша. Но он им не стал, да и навряд ли станет. Я просто надеюсь продать его какому-нибудь племенному заводу.

Андриотти отбыл. Красовский спрятал его бумаги в стол и не раздеваясь рухнул на диван. Уже засыпая, он услышал музыку. Далеко-далеко, за синими морями, за высокими горами, за темными лесами оркестр играл венский вальс. Грустная царевна, похожая на Марию-Антуанетту с картинки, плакала о том, что где-то в тридесятом государстве на поляне среди лиан, душистых цветов и сочной травы лежит мертвый витязь в мундире Лейб-гвардии Уланского Ее Величества полка и стервятники уже рассаживаются на деревьях, предвкушая сытный пир. В зарослях травы мелькнуло гибкое пятнистое тело, и встревоженные птицы нехотя взмыли в сожженное солнцем небо. И еще там вдали текли, журча меж скользких камней, ручьи с живой и мертвой водой. Вот только добраться до них уже не было никаких сил. Впрочем, что могла поправить живая вода?

Саблин тихо заглянул в гостиную, потом принес плед и подушку, укрыл друга и погасил лампу.