«Колесо судьбы, катясь по неровным дорогам, вращается и возносит одного, низвергая другого. Однажды настигло и вознесло оно Никифора — человекоубийцу злонравного, раба золота, сребролюбца жестокого. Стоило кому-то прийти с вестью, что где-то спрятано золото, тут же веселел он лицом и начинал с уловками и кознями злонамеренно подбираться к золоту, чтобы добыть и присвоить его, где бы оно ни находилось. О, корыстолюбие! Пока не перешли к императору Никифору все греческие богатства, ох, Божьими судьбами, обрушились на народ византийский буря тяжкая и облака громоносные, несущие погибель, и тучи мрачные, рождающие убийства людей, и бедствия. Лилась из них вместо дождя кровь, ибо носил в себе этот треклятый царь-зверь переполнявшие его умыслы против Христа и честных людей». Красовский прочел вслух звучный отрывок из византийских хроник Константина Манассии.

Книга витиеватого византийского историка покоилась на его коленях, страницы тихо шуршали, не слушаясь пальцев. Валька, бледный, с забинтованной головой, лежал рядом на диване. Он приехал домой среди ночи, запачканный кровью, усталый и потерянный. Сначала кое-как держался, приободренный «тинктура коньяк», даже рассказал встревоженному Александру свое опасное приключение. Но лишь только коньячные пары рассеялись, ему стало худо. Степан на рассвете побежал к доктору Самарину, жившему через два квартала, вытащил весельчака-доктора из постели, где тот нежился, вернувшись с очередного юбилея. Осмотрев Саблина, доктор прописал кучу рецептов и, всучивая их перепуганному Красовскому, клятвенно заверил его, что такой богатырь, как господин Саблин, весьма дешево отделался, неосмотрительно принимая участие в уличной драке. Он был уверен, что пристав получил травму именно в драке. Доктор прописал Валентину полный покой, сменил повязку и, обещав заглянуть к больному через день, ушел домой.

Красовский, недовольный столь кратким визитом, порывался к телефону, намереваясь вызвать к постели друга весь цвет столичной медицины. Саблин поймал его за рукав, усадил рядом с собой и, накапав в стакан валериановой настойки, заставил Красовского выпить.

— Не суетись. Со мной все нормально. Эх ты! Барышня кисейная… забыл уже, как сам в синяках бегал? В футбол-то кто играл, я, что ли?

Адвокат вздохнул. Как любая другая игра мужчин, футбол не терпел сантиментов. Он был порой жесток, но всегда честен, и поэтому синяки и шрамы, полученные на футбольном поле, заживали хорошо.

— Почитай мне что-нибудь тихое, Саша, а я подремлю, — попросил Валентин, поднимая с пола маленькую золотую пудреницу. Красовский молча взял ее, кляня в душе чертову куклу Роттермунд, зажег зеленую настольную лампу и, отыскав в книжном шкафу Константина Манассию, раскрыл тяжелый фолиант.

— Здорово сказано: «Веселел лицом, услыхав о золоте». — Саблин закинул руки за голову. — О, корыстолюбие! Никто не избежал твоих тенет: ни воин, ни схимник, ни философ, ни император. Даже мой любимый Иоанн Цимисхий![14]

Красовский перевернул несколько страниц:

— «И возложил на голову свою венец Цимисхий, и вновь мир увидел его воюющим, — читал он тихо, нараспев. — Потрясла мощь его арабов, покорился финикиец руке его, видели его Эдесса и Евфратская долина. Как лев налетал он на тучные стада, терзая и нанося тяжелые раны. Но не споспешествовала ему божья благодать, на песке строил он башни замыслов и на зыбкой почве возводил их основы…»

Красовский поднял голову от страниц.

— Валя, как все же страшно корыстолюбие! Из-за каких-то ста рублей и часов быть готовым к убийству.

— Как это у дражайшего Константина? «Немощен любой человек перед десницею божьей»? — процитировал Саблин, беря в руки книгу. — Колесо судьбы! Меня однажды спросили, верю ли я в нее. А я и не знал тогда.

— А сейчас веришь?

— Сейчас? — Валька вздохнул. — Сейчас, я думаю, как раз пора потолковать о судьбе, сургуче, королях и прочем.

* * *

Дирижер встал за пюпитр, раскрыл толстую партитуру. Гул в зале смолкал. Публика обращала взоры к голубому, расшитому золотом занавесу. Взмах дирижерской палочки — и в воздухе, где-то под самым расписным потолком, среди хрусталиков гаснущей люстры, кристаллизовался первый звук. Его повторил фагот, подхватила скрипка, виолончель. Балет начался.

Агриппина лениво взирала на одинокую скорченную фигуру на пустой сцене. Существо, казалось, дремало, и звуки нервной вибрирующей музыки разбудили его. Словно нехотя оно привстало, изогнулось, разминая мускулы. Спящий Фавн проснулся. Агриппина развернула программку. «Балет „Фавн“ на музыку Дебюсси». Партию Фавна исполняет Вацлав Нижинский. Поляк? Не из Вильно ли? Впрочем, фамилия ей ничего не говорила. Существо на сцене пробудилось. Странным оно было. И дело даже не в костюме — пятнистом линялом трико, словно человек еще не совсем сбросил с себя звериную шкуру. От фигуры, прыгающей по сцене, веяло тревогой. Движения этого получеловеческого, полузвериного тела были преисполнены первобытной энергии, оно словно радовалось бушующей в каждой его клеточке силе, клокотавшей и жаждавшей выхода. Ломаная изысканная музыка казалась лишней, ибо существо чутко прислушивалось не к звукам оркестра, а лишь к голосу собственной неистовой крови. Агриппина вдруг ощутила, что эти сила и тревога, от нее исходящие, удивительно ей знакомы. Она поудобнее устроилась в кресле. Господин из соседней ложи упорно разглядывал ее. Господин все смотрел на ее грудь. Агриппина поправила складку прозрачного шарфа, открывая покатое плечо. На тебе, хам! Фавн-Нижинский внезапно сделал классическое балетное па. Балетоманы с галерки захлопали. Агриппина досадливо отвернулась. Он все испортил, этот поляк. Это просто балет, всего лишь балет. Она посмотрела вниз. Он сидел в третьем ряду партера у прохода. Лицо его было в тени. Интересно узнать его мнение. Надо в антракте спуститься и увидеться с ним. Это будет лучшим выходом из создавшегося положения. В конце концов — она слабая женщина. Лицо его было повернуто к ней в профиль. Красив. Рожденные под созвездием Близнецов почти всегда красивы. Это закон судьбы.

В оркестровой яме глухо ударил барабан. Человек-зверь на сцене застыл, потрясая над головой стиснутыми мускулистыми руками. Она вздрогнула: вот снова! Снова! Как это противоестественно: на человеческом лице — звериный оскал, усмешка и упрек Создателю за неудавшийся опыт превращения зверя в богоподобное существо. «…И ожидание, и отвращение… Последний стыд и… полное блаженство…» Отвратительный балет! Она взяла с подлокотника серебряную сумочку и встала. Поколебавшись, повернулась к выходу, мельком взглянув вниз. Крайнее у прохода кресло в третьем ряду было пустым.

* * *

— Господин Красовский, прошу садиться. Портье доложил, что вы хотите поговорить со мной. К сожалению, я ограничен во времени. Чему обязан?

Адвокат неторопливо сел в кресло, фон Рустен устроился в углу дивана и неторопливо забарабанил пальцами по подлокотнику. Портье второго этажа гостиницы «Астория», проводивший гостя в номер хирурга, с поклоном притворил за собой высокие белые двери. Красовский вытащил папиросу и, разминая ее в сильных пальцах, сказал:

— Август Генрихович, вспомните, пожалуйста, что вы делали седьмого октября сего года?

Фон Рустен вспыхнул.

— Собственно, почему это вас интересует? И почему я должен давать вам отчет? Кто вы такой, чтоб спрашивать меня о моих поступках?

— Убит мой товарищ, Август Генрихович, и я как его друг, как христианин, как…

— Как полицейская ищейка!

— Да, если вам так нравится, хочу устранить всякие сомнения, возникшие у меня насчет…

— Сомнения? Какие сомнения?! — Фон Рустен сжал губы. — Черт знает что! Мальчишка! Начитался в гимназии пинкертоновых бредней!

— Вы рассеете эти сомнения, ответив на вопрос.

— Какой?

— Где вы были седьмого октября сего года?

— Я был дома. Оперировал, читал, пил чай, ходил на голове, черт возьми! Не помню!

Красовский сломал папиросу. Табак рассыпался по полу. Адвокат не привык к беседам такого рода. Допрос даже в судебном заседании доставлял ему мало приятных минут, а здесь, в этом гостиничном номере, в обществе крикливого немца, он вообще не ждал для себя ничего хорошего от беседы. И все же спрашивать надо.

— Мне очень жаль, Август Генрихович, это не соответствует истине.

«Ты только не давай ему опомниться. Бей прямо в лоб вопросом, — пронеслись в голове жаркие Валькины наставления, — он будет орать — не беда. Бери его теплым, пока не опомнился!»

— Что?!

— Я хочу сказать, что вы лжете. В Гельсингфорсе вас не было.

Фон Рустен вскочил. Лицо его побелело. Стиснув кулаки, он шагнул к адвокату.

— Вы что себе позволяете? — прошептал он. — А?! — Голос его сорвался на крик. — Вон отсюда. Иначе я вас ударю.

Адвокат выпрямился в кресле.

— Мне очень жаль, что приходится уличать вас в вещах, кои вы предпочитаете не оглашать. Но я вынужден. Не в ваших интересах, если в дело вмешается полиция.

Фон Рустен не сводил с адвоката горящего взгляда.

— Мерзавец, — сказал он с брезгливой гримасой. — Почему же я должен бояться вмешательства полиции?

— Вам видней! Почему вы боитесь признаться, что седьмого октября были в Петербурге?

— Я не был в Петербурге. — Фон Рустен заложил руки за спину. — Повторяю, не был!

Красовскому стало до невозможности тошно.

— Вас помнит камердинер Гагарина, — нехотя произнес он. — Седьмого октября утром вы приходили в особняк Гагариных и справлялись о князе.

— Вот, значит, что! — торжествующе прошипел фон Рустен. — Я так и предполагал с самого начала, что весь этот маскарад с дружбой Дезирелли — только ширма! Что ж, господин полицейский шпик, продолжайте в том же духе: следите, вынюхивайте! Можете доложить своему начальству, что столбовой дворянин, действительный член научных обществ, кавалер ордена Святого Владимира действительно находился седьмого октября в столице. Удовлетворены? Ах, вам хочется знать, что я делал? Извольте! Стоял обедню в Казанском соборе. Я ревностный сторонник православия. Хотя это наверняка указано в моем досье. Вы ведь ознакомились с ним? Там наверняка вы вычитали, что моя сестра Анна Натансон, урожденная фон Рустен, жена видного эсера Эзры Натансона? Этим обстоятельством вызван интерес к моей персоне, не так ли? Можете указать в досье, что вот уже пять лет я не имею с сестрой никакой связи. Ни-ка-кой! И в Швейцарии я ни разу не был!

— Меня не интересует политика, Август Генрихович, не интересуют меня и ваша сестра и ее муж-эсер. Вы прекрасно это знаете. Не надо устраивать спектакль!

Фон Рустен отошел к окну.

— Что же вас интересует, господин шпик?

— Леопард.

Красовскому показалось, что фон Рустен вздрогнул. Выражение лица его на секунду изменилось, словно тучка страха закрыла чело Юпитера-Громовержца.

— И вы связываете мой приезд в Петербург с этой бредовой выдумкой? — холодно спросил он, сверля адвоката круглыми синими глазами.

— Я уже говорил: у меня возникли сомнения.

— А знаете, милостивый государь. — Фон Рустен вдруг улыбнулся. — У меня нет ни малейшей охоты рассеивать эти ваши сомнения. Можете вмешивать в дело полицию, ежели желаете. Только что вы им сообщите? Мол, в убийстве заезжего моряка подозреваются африканский божок да врач, посетивший столицу по неустановленной надобности. Полиция-то подозревает в убийстве сумасшедшего. После такого заявления, дражайший герр шпик, она быстро вспомнит, что именно вы околачивались у гостиницы Теодориди, именно с вами намеревался встретиться Дезирелли, именно вы назойливо суете нос в дела, которые вас не касаются!

— Откуда вы знаете, что Дезирелли должен был с кем-то встретиться?

Фон Рустен, все еще улыбаясь, прошел к двери и распахнул ее настежь:

— Прошу, герр шпик. Аудиенция окончена.

По коридору, шурша шелками, шла изящная дама в собольем манто. Ее преследовал щеголеватый офицер в расстегнутой шинели.

— Алла Константиновна, дорогая! Ну не принимайте все так близко к сердцу.

— Оставьте меня… Между нами все кончено…

Фон Рустен ловко выпихнул Красовского в коридор, прямо в объятия разгневанной дамы. Пятясь, адвокат наступил ей на ногу.

— Осторожнее! — вскрикнула дама, заламывая руки.

Офицер налетел на Красовского подобно маленькому смерчу:

— В чем дело?! Извольте смотреть, куда идете!

Адвокат повернулся к этому Марсу-Заступнику и тут услышал, как фон Рустен, прикрывая дверь номера, произнес заботливым докторским голосом:

— Поменьше волнуйтесь по пустякам, дорогой герр Красовский. А по утрам принимайте бром от излишней возбудимости.

Это было слишком! Мало того что его выбросили, словно щенка, над ним откровенно издевались! Взбешенный, он обернулся к офицеру:

— Что угодно?!

— Извольте извиниться!

Красовский хотел сорвать злость на защитнике царя и отечества, но, взглянув на даму, поборол искушение. В самых изысканных выражениях попросил извинения. После третьего комплимента дама простила его.

— Алла Константиновна! Милая, недоразумение улажено. — Офицер смерил адвоката взглядом и отвернулся к даме. — Я думаю, теперь вы…

— Оставьте меня! Я давно уже подозревала…

Жизнь продолжалась. Красовский сбежал вниз по лестнице в вестибюль, бросил на ходу чаевые швейцару и зашагал через площадь.

Любительский сыск, увы, сопряжен с немалым риском! Того и гляди вас окунут за здорово живешь в дерьмо, дабы не зазнавались, драгоценнейший герр шпик!