Под костяную корочку черепа вошла раскаленная иголка. Кончик ее излучал багровый свет. Свет уплотнялся, превращался в огонь, рос, распухал, точно на дрожжах. Огненный шар заполнял мозг, давил на хрупкую костяную оболочку, сжигая дотла обрывки мыслей и памяти. Единственная мыслишка барахталась в синей жилке у виска: «Скорей бы все это кончилось!»

Саблин пошевелился и застонал. Комок боли в мозгу взорвался, ослепив на мгновение. Из глаз брызнули искры. Что-то прохладное коснулось лба. Боль заворочалась, точно скользкий гад в берлоге, глухо ворча, нехотя уступая. Его помутневшие глаза раскрылись.

Высокий потолок с лепным орнаментом — белое небо над головой. Ниже — синие обои, портрет Николая I в темной раме, золоченый канделябр, медвежья шкура, рядом на столике — фаянсовый кувшин, таз и окровавленная вата. Дальше — розовый туман.

Из тумана возникла рука: сильные длинные пальцы сняли подсохший компресс со лба, положили свежий, прохладный, прогоняющий боль. Саблин потянулся за этой рукой, спасающей, целящей. Из тумана приблизилось лицо: светлые короткие волосы, темные брови, серые внимательные глаза. «Какой красивый!.. И я его знаю!» — эта мысль наполнила все его существо бесконечной радостью.

— Вам лучше? — спросил некто из тумана. — Вы слышите меня?

Саблин кивнул, улыбаясь.

— Вы помните, что с вами произошло?

Радость потухла. Валентин заворочался, приподнялся, пытаясь сесть. Голова кружилась, подташнивало. Он полулежал на узком кожаном диване, за спиной топорщилась подушка. Рядом в кресле сидел Виктор Монго. Ворот его рубашки распахнулся, крахмальную ткань испещряли бурые пятна. Саблин нащупал под волосами рассеченную кожу, запекшуюся кровь. Боль снова жадно лизнула в затылок. Монго дал ему чистый бинт.

— Врач осмотрел вас, пока вы были без сознания. Вас чем-то ударили. Крови много, но врач сказал, что ничего страшного — только кожа рассечена. До свадьбы заживет.

— Сколько я был без сознания?

— Обморок глубокий, — Монго взглянул на карманные часы, — сейчас половина одиннадцатого — почти четыре часа.

— А как я попал к вам? — Саблин огляделся.

— Это я должен спросить: вы помните, что произошло?

Валентин поморщился:

— Я шел на Литейный. Извозчики не попадались, и я шел пешком. Какой-то темный переулок да еще экипаж. И — по голове заехали.

Монго встал.

— Посмотрите, у вас все цело?

Саблин ощупал карманы.

— Пусто.

— Сволочь! Обнаглели. — Монго дернулся. — Пролетарии, дерьмо! Простите, как говорится, и при Гроте, и при Дале мне за подобные слова просто дали бы в морду, но других у меня сейчас нет. По улице стало не пройти! В Одессе так же?

— Бывает, грабят.

— В открытую! Время — восьми не было! Я же видел все. — Монго выругался. — Еду на извозчике, повернул от Исаакиевской к Адмиралтейской набережной. Впереди экипаж. Смотрю, завернул за угол. Когда мы подъехали, экипаж уже прочь рванулся галопом, а на панели — человек лежит. Я думал — убили, хотел за ними. Да извозчик — трус! Полицию, кричит, полицию зовите, барин! Кой черт полицию — на целый квартал ни одного городового. Я лежачего повернул: кровища. Смотрю — батюшки, вы! Послушал сердце — бьется, вроде дышите. Погрузил вас и махнул домой.

Саблин сделал несколько шагов и пошатнулся. Монго поддержал его. Валентин ощутил, как он силен.

— Голова кружится! — Он опустился на диван.

— Еще бы! Шандарахнули наверняка кастетом. Как шакалы: стаей на одного! — Монго пошарил в ящике письменного стола и вытащил покрытую пылью бутылку. — У нас в полку поручик Златопольский оказался в подобной ситуации — но он смотреть не стал, вынул револьвер и убил прямо на месте двоих из нападавших. Как собак! Верно поступил?

— Верно.

— Ага! А его по судам затаскали! Адвокат, сволочь, деньги отрабатывал. Чуть в Сибирь не упекли поручика! Из полка вышибли. Ему — позор, а уцелевшим бандитам — три года каторги. Присяжные рассопливились, адвокат речь закатил часа на полтора, мол, довели, среда виновата. Знаменитость, паскуда этакая! Ваш вот приятель Красовский — хороший малый, жаль только, что адвокат. По-моему, самое вредное занятие.

Саблин улыбнулся. Монго ополоснул в тазу бутылку, достал из горки рюмки с вензелями и мастерски вышиб пробку. Из горлышка заструилась ароматная жидкость.

— Простите, что так по-походному, — извинился Монго. — Но я дома-то уж лет сто не был, все мотаюсь, как беспризорный. А коньяк у меня всегда припасен. Мало ли! Предпочитаю всему другому.

— Я тоже.

— Ну и пейте на здоровье. Вам сейчас как раз полезно.

Саблин поднял рюмку.

— Виктор Михайлович, вы спасли мне жизнь.

— Э, глупости! Не будем об этом.

Коньяк был превосходный, из самых дорогих. Саблин порозовел, тошнота спряталась на самое дно желудка, тяжесть в затылке постепенно отпустила.

— Сосуды расширяет. — Монго щелкнул по бутылке. — Тинктура коньяк, как говорит наш любимый доктор фон Рустен, — лекарство грешников.

— А мне сегодня, Виктор Михайлович, везет на встречи. Я и доктора ведь видел на Невском, в магазине Тейта.

Монго с любопытством взглянул на Валентина.

— Никак проигрался наш целитель, фамильные брильянты побежал закладывать! А может, наоборот, жениться надумал, как Николь, ищет колье для невесты — какой-нибудь плоскогрудой немочки. Хотя, честно говоря, у Тейта камни — дрянь. Ежели есть червонцы, лучше брать товар у Фаберже! И камешки голубой крови.

Валентин смаковал коньяк. Монго оглядел свою рубашку и рубашку пристава.

— Да, вид у нас с вами как с поля боя. Как это Шаляпин поет: «Во Францию два гренадера…»

— Я сейчас домой поеду, Виктор Михайлович, все нормально. И так уж загостился. — Саблин встал. Ноги были как ватные, опять накатила слабость.

— Куда вы поедете! На вас лица нет. Нормально! — фыркнул Монго. — Оставайтесь. Хотите — поспите, а нет — так поговорим. Грешно признаться, но я рад, что случай свел нас, я собирался с вами побеседовать.

Саблин сел в кресло.

— Я тоже, Виктор Михайлович.

Монго заглянул ему в глаза:

— Паршивое дело, хотите сказать?

Саблин кивнул.

— Да. — Монго мечтательно вздохнул. — Вот так грезишь о чуде, с ума сходишь, как мальчик, когда ему в первый раз хочется, а как случится чудо — ясно: мол, совсем оно и ни к чему.

— Не так уж часто мы встречаемся с чудесами!

— Это только кажется, Валентин Всеволодович. Вы вот думаете о смерти?

Саблин потрогал рану на затылке.

— Tu ne quaesieris scire nefas, quem mihi, quem fibi, Finem di diderint[13].

— А я многое бы отдал, чтоб узнать. Душу б не пожалел!

— Обратитесь к мадемуазель Агриппине. Она, говорят, сведуща в предсказаниях.

Монго выключил электричество и, чиркнув спичкой, зажег свечи. На синие обои упала его тень.

— Однажды я спросил ее, Валентин Всеволодович, но то, что она говорила, не сбылось. И слава богу! Да, — продолжал Монго, — ни подвигов, ни доблести, ни славы… Ни любви. Так, грезы пустые. Мне тридцать три года, и все — в прошлом. А в настоящем — суета от безделья, это вот. — Он коснулся бутылки. — Строить планы бесполезно. Заметили? Мы живем как на вулкане. И в конце концов наступает вечер, когда с тобой остается твой единственный товарищ, твой Спаситель.

Монго вытащил из ящика стола пистолет «саваж» и положил на стол рядом с бутылкой.

— Одного патрона достаточно, чтоб все поставить на свои места.

Саблин взял в руки пистолет, он был не заряжен.

— Виктор Михайлович, так нельзя.

— Почему?

— Такие мысли опасно высказывать вслух. Слишком многим они кажутся самым верным выходом. Я читал, что застрелился ваш жокей.

— Андриотти? Мозгляк. Вы совершенно правы, но иногда хочется, чтоб тебя понял равный тебе. Не понял, так хоть выслушал без истерик. С князем, например, сейчас трудно разговаривать.

Лицо Монго было грустным.

— Гагарин напуган до смерти. Он говорил Красовскому, что ночью за ним приходил леопард. Вы как-то можете это объяснить?

— Это галлюцинация на почве общей истерии. — Монго вздохнул. — Я знаю Кольку с детства. Мы вместе учились в кадетском корпусе, затем в Николаевском училище. Хотели поступить в один полк, но не вышло. Он мягкий и добрый, женщины просто вьют из него веревки. Но он вечно носится со своими настроениями, как наседка с цыплятами. Гибель Леонида и Листопадова очень сильно на него подействовала. Не скрою, для этого есть повод.

— Повод? — Саблин насторожился.

Монго прищурился, лицо его посуровело:

— При нашей первой встрече мы рассказали вам не все. Я, например, не хотел тревожить этого немца. Дело в том, что мы уже встречались с леопардом, Валентин Всеволодович, в Абомее. Мы уже видели раньше эти проклятые «следы агассу». А произошло вот что: гостили мы на обратном пути у принца Ахо и решили отдохнуть, побаловаться. Наших многомудрых ученых экзотика не интересовала, а мы втроем хотели встряхнуться. Леонид сговорился с несколькими черными феями, он уже имел раньше дело с негритянками, но мы с Колькой были новичками. Про впечатления как-нибудь расскажу отдельно. Короче, Кольке досталась гибкая, как кошка, черная девка: острые груди, тело как статуэтка и масса заплетенных косичек. Местная знахарка — нгамбо по-ихнему. Ему везет на таких. Все было бы хорошо, только спустя неделю после начала их романа она умерла.

— Умерла? Почему?

Монго залпом выпил коньяк.

— Ту ночь я помню очень хорошо. В Абомее начинался праздник «со-мин» — умиротворения духов. Били барабаны, все взрослое население собралось у дворца для танцев. Мы присутствовали как почетные гости принца. Постояли, посмотрели — там такие танцы, мертвого с ума сведут — и пошли к прелестной нгамбо, она жила рядом с монастырем Леопарда в какой-то хижине. Взяли с собой и Лусунгу, чтоб привел еще барышень. Пришли. Темнота, ни огонька, внутри хижины было тихо. Я зажег спичку, и мы увидели девицу. — Он потер лицо ладонью. — Она лежала на полу в луже крови. Такое впечатление, что ее живьем рвали на куски: тело изуродовано, разорванная грудь, исполосованное лицо. Гагарину стало дурно. Мы с Лусунгу осмотрели бедняжку — жуткие раны! Лусунгу впервые тогда сказал: «Здесь был агассу». И я в то время ему поверил.

— Поверили?!

— Не мог не поверить, ибо видел собственными глазами отпечатки лап этой чертовой кошки рядом с телом. Я охотник и не ошибаюсь в таких вещах. По убеждению Лусунгу, эта местная Цирцея была любовницей оборотня-леопарда. Ну, как в средневековой Европе, девицы принимали дьяволов-инкубов и даже рожали от них. Леопард и снабжал ее способностью к магии. Узнав о ее неверности, ведь она изменила ему с белыми, он покарал ее. Фактически, по обычаю, он должен был покарать и белого.

Саблин молчал, смотря на пламя свечи.

— Спустя два дня я беседовал с отцом Дженкинсом, — продолжал Монго. — Он живет в Дагомее восемь лет и хорошо знает местные обычаи. По его мнению, знахарка стала жертвой зависти другого колдуна, который не терпел конкуренции и расправился с ней, замаскировав убийство под «месть агассу». Знахари якобы часто пользуются таким приемом, запугивая туземцев.

— А раны, а следы на полу?

— Мистификация. Дженкинс считал дьявола-агассу суеверием и пытался все как-то объяснить. С его слов все выглядело правдоподобно, и я удовлетворился его объяснениями. Но Кольку эта история жутко расстроила. А Ленечка Дезирелли, абсолютный безбожник, предложил Кольке новую негритяночку. Но Колька на шоколадок больше смотреть не мог до самого отъезда.

Часы в виде замка на камине заиграли старинный английский гавот. Из ворот замка под его звуки выехал маленький рыцарь на серебряном коне. За его плечами на седле примостилась костлявая выжидающая смерть с косой. Черные стрелки сошлись на полуночи.

— Виктор Михайлович, — Саблин следил глазами за движущейся фигуркой, — скажите, а почему все-таки леопард? А не лев, например? Лев, по-моему, гораздо внушительнее. Ему, а не какой-то пятнистой кошке больше пристала бы роль земного воплощения грозного бога.

Монго усмехнулся. В его серых глазах блеснул странный огонек.

— Царь зверей, Симбо, как зовут его в Африке, ленив и прост. Люди не интересуют его. Он благороден и, выходя на бой, предупреждает противника ревом: иду, мол, на вы. Убить льва для дагомейца так же светски престижно, как для нашего кавалергарда участвовать в дуэли. Иное дело — леопард. Он неслышен и невидим, он всегда там, где его не ждут. Люди, мне кажется, забавляют его. Он крадет их скот, душит собак, нередко ворует младенцев, пугает женщин. Раз отведав человеческой крови, леопард помнит ее вкус до самой смерти. Поверьте, негры по всей Африке уважают леопарда гораздо больше, чем льва. Для них он самый хитрый, беспощадный и кровожадный хищник. А какие еще качества нужны дьяволу? — Монго вздохнул. — В Дагомее культ леопарда существует много веков. Миссионеры пытались бороться с ним. Миссия доминиканского ордена вот уж лет двадцать искореняет секту «агассу», преследуя ее членов как дьяволопоклонников. И все попусту. К тому же сейчас французы прямо поддерживают этот культ по всей Дагомее. Они не забывают услуг, оказанных людьми-леопардами в войне с королем Беханзином. Для них выгоднее кормить одного принца и нескольких жрецов-леопардов, чем связываться с горластой тучей мелких князьков и феодалов, кишащих в Дагомее. А дагомейцы как дети, для них агассу — человек-зверь — чудо. А в чудеса они верят истово.

— Я, Виктор Михайлович, признаться, не особенно верю в чудеса, — задумчиво молвил Саблин. — Но вся эта карусель вокруг вас мне не нравится.

Монго помолчал.

— Я понимаю, — медленно произнес он. — Забавно, как выражается мой приятель улан Васька Князев, ездить в трамвае, обедать у Кюба, читать в газетах о биржевых аферах или о вечере у киевского градоначальника и при этом опасаться какого-то африканского божка со скверной репутацией! Но как прикажете быть с убитыми? В другой ситуации, ежели дело б не касалось моих друзей и меня лично, я бы, может, тоже саркастически улыбался. Но сейчас мне откровенно не до смеха!

— Будь я хоть настолечко романтик, — вздохнул Саблин, — то посоветовал бы вам обратиться в Святейший синод. Борьба с дьяволом и его подручными — это дело святых отцов. Но я, Виктор Михайлович, на редкость банален. Могу лишь настоятельно советовать лично вам быть предельно осторожным.

— В чем именно? — Монго стиснул зубы.

— Во всем, дорогой Виктор Михайлович, во всем. Береженого, как говорится, Бог бережет. Присмотрите заодно и за князем с доктором.

— За этим немцем не уследишь. Да и следить, признаться, не имею ни малейшей охоты!

Саблин поднялся. Ему было значительно лучше. Боль утихла, крепкий коньяк шумел в ушах, навевая истому и сон.

— Пора, Виктор Михайлович. Спасибо за все!

— Я вызову вам мотор из конногвардейских казарм. Они вас живо домой доставят.

Когда прибыл мотор, Монго проводил Саблина на улицу. Усадил на кожаное сиденье автомобиля. Мотор тронулся. Оглянувшись, Валентин увидел на фоне освещенного подъезда высокую, широкоплечую мужскую фигуру. Несмотря на холод, Монго был только в белой запачканной кровью рубашке.