Из глубин Зазеркалья на нее смотрел до отвращения надоевший двойник. Прядь развившихся волос упала на полное плечо. Черный лиф сполз с него: вот-вот обнажится грудь. Она провела ладонью по стеклу.
Гости разошлись. В доме наступила тишина. Лениво поднявшись, она добрела до кровати, скрытой шелковым пологом. Вино и напряжение проведенного сеанса кружили голову. Она легла и закрыла глаза. Из пульсирующей темноты выплыло лицо. «Близнецы, — подумала она, — Меркурий — Марс. Черное и красное. Тигровая, звериная масть. Как и у всех близнецов, его лицо в профиль, если смотреть с разных сторон, кажется принадлежащим двум разным людям. Марс честен. Меркурий лжив. Вечная раздвоенность, предчувствие угрозы и конца, настороженность — бесплодная, утомительная игра…»
Грезы пришли к ней, не считаясь с усталостью. Черное — Красное — Черное. Тигровая масть. Вдруг она глубоко вздохнула, заметалась на постели. Какое-то слово сорвалось с губ, и вот уже дикий вопль, искажая подкрашенный кармином рот, выплеснулся в душный воздух спальни. Оглушенная, она села, озираясь по сторонам. В глазах, похожих на черные бездонные ямы, метался страх. Бархатный лиф окончательно сполз с плеч, открывая грудь. Брошка-скарабей затерялась где-то в складках белья.
— Валя, у меня такое впечатление, что все вокруг сошли с ума, как Гагарин! — шептал Красовский, когда они, завезя баронессу, возвращались домой. — И мы становимся такими же. О чем мы говорим?! Леопард? Что это такое? Собачий бред! Мы притворяемся, Валя, сами перед собой при-тво-ряем-ся! Ведь этого не может быть. Никак!
Саблин молчал.
— Как будто кругом уже нет обычных, нормальных людей. Понимаешь ты или нет, что для них вся эта мистика — бред воспаленного ума? Для чего ты-то притворяешься? Я убежден, что ты ни на грош не веришь в эту болтовню! Зачем же допускаешь, что я, — Красовский ударил себя в грудь, — я чувствую себя как последний дурак?!
Саблин вдруг грубо повернул адвоката к себе.
— Прекрати истерику. Немедленно.
Александр всхлипнул. Потом обмяк, словно вышел воздух из мячика.
— Извини, Валя, нервы.
Саблин полуобнял его за плечи.
— Саша, я не знаю, что это, но всей кожей чувствую, что зло где-то близко. Мы рядом с ним. Полиция сейчас бессильна, даже если она вмешается. Только мы можем, если повезет, остановить его. Не допустить…
— Чего?!
— Нового убийства, Саша.
Красовский с удивлением заметил, что Саблин куда-то тащит его. Не домой, ибо на Литейный так не ходят. Пристав целенаправленно вел его какими-то дворами-колодцами, переулками, мимо домов, лавок, закрытых магазинов. Нырнув под арку, они оказались на набережной Мойки. Валентин разглядывал номера домов, занесенные снегом. У чугунных перил набережной, мрачно уставившись в серую воду, мерз городовой, наглухо укутанный в теплый башлык. Саблин спросил, где дом номер два.
— Князя Гагарина? — буркнул городовой, оглядывая поздних прохожих. — Дальше, господа, зеленый, трехэтажный, с гербом над входом.
Скользя по обледенелому тротуару, они быстро шли вдоль набережной. Газовые фонари струили неяркий фиолетовый свет. Кружились крупные снежинки. Особняк князей Гагариных не ждал гостей. Угрюмый лев над подъездом напоминал уродливую сонную собаку. Дубовые двери, казалось, не открывались с прошлой весны. В правом крыле дома тускло светилось единственное окно. Саблин остановился под фонарем и полез во внутренний карман за часами.
— Без двадцати час. Поздновато для визита. Придется крикнуть по старинке: «Слово и дело!»
Красовский промолчал. Ему после всех событий этого сумасшедшего дня было абсолютно все равно, что произойдет дальше. Сейчас он подчинялся другу безропотно и охотно.
Обойдя дом, они увидели сбоку дверь под кованым навесом. Крыльцо и ступеньки были очищены от снега, к ступенькам кто-то протоптал среди сугробов тропинку. Саблин храбро дернул ручку звонка. В ночной тишине звонок взвизгнул вспугнутой крысой, но дом безмолвствовал. Валентин снова позвонил, потом постучал в дверь. Где-то за полквартала заверещали полицейские свистки. По набережной, скрежеща полозьями, промчался поздний лихач. Из саней что-то кричали грубые голоса. Пристав тихо выругался и хотел уж оставить мысль о визите, как вдруг ясно услышал за дверью басовитый кашель. Звякнули засовы, и дверь слегка приоткрылась, сдерживаемая толстой цепочкой. В темной щели Саблин едва разглядел старческое лицо, обрамленное всклокоченными седыми бакенбардами.
— Кто? — спросил пожилой слуга дребезжащим тенором.
— Полиция. Открывай! — Саблин поставил ногу, чтобы дед не захлопнул дверь, и сунул ему под нос свой полицейский значок. Значок указывал на принадлежность его владельца к одесскому департаменту, но Саблин не обращал внимания на подобные мелочи службы.
— Что такое, Господи Исусе, — зашелестел пожилой слуга, пытаясь снять цепочку, — ваше благородие!
Вдали снова залился трелью свисток городового.
— Слышишь? — энергично откликнулся Саблин. — Сбежал бомбист. Квартал оцеплен. Мы проверяем дома. Поторапливайся, говорю!
Красовский только вздохнул. Валька был неисправим.
Слуга наконец откинул цепочку. Саблин, не давая опомниться, отпихнул его и прошел внутрь, бросая на ходу вопросы, точно кинжалы в дубовый стол:
— Кто дома? Один? Барин где? Дом трехэтажный? Подвал есть, чердак есть?
Слуга, кутаясь в клетчатое одеяло, хлопал водянистыми глазами, пытаясь уловить смысл спрашиваемого.
— Ну? — Пристав прошел в просторную комнату, где, видимо, жил слуга, взял стул и сел посредине. — Докладывай, что видел, что слышал?
— Ничего, Господи Исусе, спал, ваше благородие. — Дед вертел головой, заглядывая в лица ночных гостей.
— Как ничего?! — Саблин сдвинул брови. — Ты мне это брось! В участок захотел? Кто такой?
— Воробьев мы, Сергей Митрофанов.
— Сторож?
— Камердинер.
— Так один и живешь здесь?
— Точно-с. Один, ваше благородие. За домом смотрю.
— Господа где?
Камердинер зашелся кашлем.
— Владимир Николаевич Гагарин за границей, почитай уж как года два, а младший, Николай Николаич, в Царском Селе живет.
Саблин подкрутил усы.
— Сегодня вечером никто посторонний не приходил?
— Да что вы! Кто ж придет! Почитай, окромя кухарки да дворника…
— Слушай, дело у нас серьезное. Есть достоверные сведения, что здесь должны объявиться террористы. Только ваш ли дом взлетит, другой ли — неизвестно. Точно никто посторонний князя Николая Гагарина не спрашивал?
Старик побелел, шепча молитвы.
— Был тут неделю назад один рыжий в клетчатом пальто! Христопродавец! Все спрашивал, когда его сиятельство съехали. Я ему доложил, что аж с Николы Летнего квартиру в Царском сымает. Девятого приезжал, почти все свое перевез.
— Это был Яблочкин, — шепнул Красовский, склонившись к Валентину. Тот усмехнулся уголком рта.
— А больше ты никого не видел? Вспоминай!
— Да вот еще, который утром на мучеников Сергия-Вакха седьмого октября приходил. Князя срочно требовал.
— Высокий загорелый брюнет?
Красовский затаил дыхание.
— Нет, ваше благородие. Невзрачный такой. Но одет чисто. Барин!
Саблин достал из кармана шубы сложенный газетный листок. Красовский подошел ближе. Из всех газет эту он узнал бы на ощупь! «Одесский листок» — детище каштановых бульваров и приморских кафе, газетка, писавшая миллион раз о незабвенной футбольной команде Большого Фонтана! На первой странице был напечатан крупный снимок: пятеро мужчин улыбались в объектив, стоя обнявшись у пароходного трапа. Ленечка Дезирелли чему-то смеялся. Фотограф поймал его генуэзскую улыбку. Рядом с ним, обнявшись, стояли Гагарин, фон Рустен и полный мужчина в широкополой шляпе. «Листопадов», — подумал Красовский. Виктор Монго в сдвинутой на затылок морской фуражке поднял для приветствия руку.
— Это из архива Дезирелли, то, что отдал Костя, — мягко улыбнулся Саблин, отвечая на взгляд адвоката. — Там было две газеты. Фамилии не указаны, и я решил оставить себе на всякий случай. — Потом, повернувшись к камердинеру, сурово спросил: — Посмотри, этот спрашивал барина? — Ткнул пальцем в Дезирелли.
— Погоди, ваше благородие, за очками схожу. — Слуга зашлепал по комнате, достал из-за образов очки, водрузил на нос и взял газету. — Точно-с. Вот он. Узнал, узнал, ваше благородие! В черном пальто он тогда был.
Саблин стукнул кулаком по колену, а Красовский указал ему глазами на Воробьева. Пристав, поднявшись, встал у камердинера за спиной.
— Узнал, говоришь?
— Истинный Бог! Этот вот.
Корявый старческий палец уверенно указывал на улыбающегося в объектив доктора фон Рустена.
Маленький наглый дурачок прошествовал мимо, подмигивая масленым глазком, и послал воздушный поцелуй. Было почему-то ужасно жарко. Красовский заворочался, рука скользнула по гладкой горячей коже. Красные обои. Пуховое одеяло. К лампе с розовым абажуром прислонена пасхальная открытка: грустный ангелок, приложивший палец к пухлым губкам. Темноволосая женщина рядом сладко зевнула и обняла Александра полной белой рукой. Острые коготки слегка царапнули его плечо. Красовский отвернулся. Ему легко, и это главное. Напряжение прошло. В этот гостеприимный дом он привез Саблина ночевать.
— Мне было хорошо, — шепнула женщина.
— Мне тоже, киска.
— Приедешь еще?
— Как-нибудь.
— Возьми меня тогда, ладно?
Александр улыбнулся, разомкнул ее жаркие руки и сел на постели.
Саблина он не стал ждать, а поехал домой на Литейный. Валентин объявился часа через два. В ванной долго лилась вода. Потом он пил кофе в столовой. Степан принес ему второй полный кофейник.
Валентин злился, ибо его ночная дама сердца наутро при прощании на вопрос, как ее зовут: Лиля или Люба, смерила его равнодушным взглядом серых выпуклых глаз и тихо произнесла: «Какие вы все свиньи!»
— Расслабился? — Красовский нарушил уединение Саблина, войдя в столовую. Валька посмотрел на свое отражение в серебряном кофейнике, погладил бритую щеку.
— Бабье! — сказал он, скомкал салфетку и встал из-за стола. — Вообще-то у меня никогда не лежало сердце к немцам, — молвил он, как обычно, нимало не заботясь о том, что причудливый ход его мыслей может сбить с толку собеседника, — я им просто не доверяю.
— Немудрено. Еще в гимназии на ваши драки с второгодником Кригером сбегались все от мала до велика. Корни твоей неприязни глубоки!
— Значит, милейший синеглазый хирург обретался седьмого октября в столице и скрывает этот факт, как старая дева девственность. С чего бы?
Красовский прошелся по комнате.
— Мне надо съездить к профессору Шпееру, — сказал он.
— Поезжай, а я…
— А ты отдохни. И не бери в голову. Бабье! — улыбнулся Красовский.
Проводив друга, Саблин отдыхать не стал. Какое-то беспокойство гнало его из дому. Одевшись, он сбежал вниз. На улице его охватила слабость. Идти некуда! Следующая ступень этой лестницы, ведущей в неизвестность, терялась в тумане.
Подозвав извозчика, Валентин поехал на Невский. Проезжая мимо Гостиного двора, увидел на противоположной стороне проспекта памятную кондитерскую. Студентом он водил сюда барышень, их поцелуи имели потом неповторимый вкус клубничного крема. Он вошел в зал: те же бархатные зеленые диваны, мраморные столики. Саблин сел и заказал клубничные пирожные. Прежний посетитель забыл на диване старую газету — «Вечерний вестник» от третьего ноября. Переполнившись воспоминаниями, пробуя одно пирожное за другим, Саблин от нечего делать развернул ее: политическая трескотня — русско-французский альянс, притязания Австрии, спуск нового дредноута в Гамбурге, речь депутата Гучкова в Думе, наступление на прессу: подверглись штрафам газета «Новое время» и журнал «Сатирикон», в январе возможен приезд знаменитой Айседоры Дункан, происшествие: самоубийство жокея Андриотти — застрелился из собственного револьвера. «Рысак Ирокез, которого тренировал Андриотти, не будет участвовать в предстоящих бегах, об этом сообщил владелец лошади г. Монго, выразивший соболезнование семье погибшего».
Саблин, доедая пирожное, прочел последнее сообщение дважды.
Профессор Шпеер принял Красовского все в том же кабинете на втором этаже анатомички Обуховской больницы. Адвокат ждал полтора часа, пока профессор был на вскрытии. Потом старый служитель принес им по стакану крепкого чая с лимоном.
— Ну-с, есть ли новости, голубчик, Александр Георгиевич? — осведомился Шпеер, звеня ложечкой о серебряный подстаканник.
— Кое-что, Борис Михайлович, есть.
— Полиции сообщали?
— Это пока только догадки. Ни одного факта. И догадки, скажу я вам, сумасшедшие.
— А что я вам говорил! Работа психопата. Только у них такой зверский стиль.
— Борис Михайлович, отниму у вас не больше получаса, но без вашей консультации двигаться дальше в разбирательстве этого дела нет никакой возможности. Помнится, вы мне говорили, что тот предмет, которым уродовали тело Дезирелли, вызвал у вас ассоциацию с когтями?
Шпеер кивнул.
— Борис Михайлович, я не разбираюсь в медицине, тем более в хирургии, скажите, а не существует ли хирургических инструментов, оставляющих такие раны?
— Хирургические инструменты, голубчик мой, не ранят, они врачуют, исцеляют. Они созданы и приспособлены только для этого! Мне дико даже помыслить о противном! Словно утверждать, что последнему моему поступившему — в прошлом скрипачу — проломили голову не кирпичом, а его же собственной скрипкой!
— И все же, Борис Михайлович, есть ли подобные инструменты?
Шпеер водрузил на нос золотое пенсне, подошел к шкафу и достал большую металлическую коробку. Красовский увидел там множество блестящих предметов причудливой формы. Шпеер, покопавшись среди них, извлек несколько изогнутых острых крючков разного размера.
— Вот, — сказал он, показывая крючки Красовскому, — хирурги пользуются этим в ряде случаев.
— Значит, эти крючки, в принципе, могут нанести такие раны?
— Этого я не говорил, голубчик. Они, повторяю, созданы не для зла.
Красовский, вертя в пальцах стальные крючки, спросил между прочим:
— Кстати, на днях меня представили Августу Генриховичу фон Рустену. Говорят, он неплохой хирург?
— Фон Рустен? Он замечательный хирург! Лучший ученик профессора медицины Ранненкампфа. После окончания Дерптского университета ему предлагали остаться на кафедре, но он предпочел военную службу. У него пальцы виртуоза — он видит пальцами! Ах, если бы он занимался только хирургией!
— Что же ему мешает?
Шпеер улыбнулся:
— То же, что и вам, милый мой Александр Георгиевич! Горячая кровь! Да-с. Он хирург только наполовину. Я знал фон Рустена еще студентом, он всегда мечтал увидеть мир. Наука была только средством. Еще в Дерпте он стал членом Географического общества, потом частенько срывался в какие-то экспедиции. Фон Рустен усердно работает над проблемой выживания. И он знаменит, наконец!
— Знаменит?
— Еще бы! Единственный хирург, применивший местное обезболивание и сам себе сделавший операцию по удалению аппендикса!
— Как… сам себе?
— А вот так. У него случился приступ во время военного рейда в Маньчжурии. Кругом степь, стойбище кочевников, отряд — офицеры да казаки. Он распорядился поставить ему зеркало и после обезболивания сам себе сделал операцию. Казаки, говорят, кипятили воду на костре.
— Неужели такое возможно?
— Если бы он не решился, то умер бы. Операция принесла ему шумную известность. После этого случая его охотно приглашали участвовать во многих ответственных экспедициях.
Адвокат молчал. Рассказ Шпеера подействовал на него. Вспомнилось некрасивое, изрезанное резкими морщинами лицо фон Рустена, его жидкие бесцветные волосы, холодные синие глаза, маленькие аккуратные руки с гибкими пальцами. Кровь прилила к голове, громко застучали в висках полузабытые призрачные барабаны, пятнистый зверь выжидал где-то рядом.
Александр сделал глоток крепкого чая, в рот попал кислый кусочек лимона. Он с наслаждением проглотил его.
Гулко ухнула полуденная пушка в крепости. Красовский поблагодарил Шпеера за чай и консультацию и откланялся.
В это самое время Саблин, покинув кафе, шел по Невскому. У края панели остановился извозчик. Его пассажир выпрыгнул из саней и пошел впереди Валентина, лавируя в толпе прохожих. Саблин бездумно смотрел, как он путается в полах длинной бобровой шубы. Пассажир ринулся к дверям знаменитого ювелирного магазина Тейта. Открывая зеркальные двери, он полуобернулся. Из-под съехавшей на самые брови шапки-пирожка на Саблина, не видя его, смотрели круглые синие глаза фон Рустена.
Пристав остановился. Сзади его толкнул какой-то разлетевшийся купчик, но Саблину было не до него. В магазин он не стал заходить. Заглянул в витрину: фон Рустен, облокотившись о прилавок, говорил о чем-то с приказчиком, потом к ним подошел важный управляющий и увел доктора в глубь зала. Отойдя к круглой тумбе объявлений, Валентин сделал вид, что читает пестрые афиши, но сам краем глаза следил за входом. Сердце Саблина глухо билось, так же как этой ночью, когда теплая равнодушная женщина откинула голубое одеяло, показывая товар «лицом». Он прождал около часа, замерз. Наконец фон Рустен вышел на улицу, снова кликнул извозчика. Саблин заметался, ища извозчика себе.
— А вот, ваше благородие, на резвой не желаете? — подкатил разбитной «ванька». — Куда прикажете?
— Двигай за тем «желтоглазым»[12] — с меня на водку.
Они миновали Дворцовую площадь, рысью въехали на мост. Позади осталось здание городской биржи. «Ванька» истово погонял конька-горбунка; ехали по набережной, затем через Тучков мост на Аптекарский остров, дальше по каким-то улицам, названия которых Саблин не знал. У серого большого дома, облицованного мрамором, экипаж фон Рустена остановился. Саблин велел своему «ваньке» проехать дальше и встать. Обернувшись, он увидел, что доктор расплатился, вылез из саней, подошел к дверям парадного и позвонил. Огромный золоченый швейцар в галунах открыл двери, поклонился и пропустил доктора в дом. Наблюдая все это, Саблин не обратил внимания, как его обогнал крытый экипаж и завернул за угол соседнего дома.
У ворот, посыпая лед песком, возился дворник в овчинном тулупе, украшенном ярко начищенной медной бляхой. Саблин уверенно подошел к нему, показал свой полицейский значок.
— Помощь твоя нужна, братец, — сказал он, наклонившись к дворнику.
— Понимаю-с, ваше благородие, чего изволите?
— Чей это дом?
— Господина Окуневского.
— А кто он?
— Помилуй Бог. Управляющий у «Фаберже и сыновья». Богач! Не токмо такой дом, почитай, улицу всю содержит.
— Ювелир.
— Во-во, оно самое. Поставщик Высочайшего двора!
— Вот что, любезный, мне тут надо кое за кем посмотреть. Черный ход в доме есть?
— Есть, только там сейчас пройти нельзя. Дров навезли — цельный двор навалили, с парадного ходят. Пойдем, ваше благородие, моя дворницкая вон она где! Как раз напротив, из окна весь подъезд видно.
В тесной дворницкой, пропахшей овчинами, щами, потом и дымом, у тусклого оконца Валентин просидел, пока на улице не стало смеркаться. Фон Рустен вышел от Окуневского без четверти шесть. Опять поймал извозчика и тронулся в путь. Саблин оставил на столе дворницкой синенькую за хлопоты, выскочил на улицу, бегом догнал пустого извозчика и приказал ехать, куда скажет. Эти поездки порядком вытрясли из него душу, но на этот раз скоро показался освещенный фонарями золотой купол Исаакия. Фон Рустен вылез у гостиницы и вошел внутрь. Саблин поспешил к окну вестибюля: фон Рустен поздоровался с портье и взял ключ. Он, видно, закончил на сегодня все дела. Саблин, засунув руки в карманы шубы, пошел к своему извозчику, но в сани уже сели две курсистки. Он через силу улыбнулся, ибо устал и не чаял доползти до постели. Как назло, свободных извозчиков не попадалось. Мимо проехал темный крытый экипаж. Саблин постоял минуту, оглядывая площадь, а потом, отчаявшись, побрел пешком на Литейный. Он неторопливо шел по плохо освещенной, занесенной снегом улице. Фонари не горели, мрак рассеивали лишь желтые окна высоких серых домов. Сзади послышался шум подъезжающего экипажа. Саблин, радуясь, что наконец-то наймет извозчика, обернулся. Он едва успел заметить бесформенную тень, метнувшуюся ему навстречу, потом получил сильный удар по голове чем-то тяжелым и окунулся во тьму.