Следующие три дня Красовский почти не видел Саблина. Валентин вскакивал чуть свет и пропадал почти до ночи. Адвокат, предоставленный сам себе, со скуки занялся делами. Друг приходил домой мрачный и усталый. Красовский, пытавшийся было шутить на тему его отлучек, напоролся на свирепую отповедь, которую Саблин цветисто изукрасил изысканными непечатными выражениями, долго звеневшими у Александра в ушах.

Утром четвертого дня Валентин, набив карманы шубы увесистой мелочью, разменянной заботливым Степаном в бакалейной лавочке, покинул адвоката на углу Литейного проспекта, мгновенно растворившись в толпе. Красовский навестил одного выгодного клиента, пообедал с доверителем, вернувшись домой, сочинил заковыристую жалобу в Сенат по делу освобождения имения от описи, написал несколько писем. Часы в столовой пробили семь часов вечера. В квартире стояла тишина. Степан ушел в гости к знакомой вдове железнодорожного кондуктора, отпросившись до утра. Красовский подошел к окну, откинул штору. Литейный проспект светился яркими огнями.

«А махнуть бы сейчас к Нюточке! — лениво подумал он. — Или к Наде!» Он прошелся по квартире и заглянул на кухню, что делал очень редко, свято соблюдая границы владений кухарки Домны Максимовны. Кухарка отсутствовала. На кухне пахло сдобой и корицей. На ларе с углем дремала кухаркина кошка Лушка. Из угла сумрачно глядела темная икона старинного письма.

«Итак, со дня смерти Дезирелли прошло полтора месяца, а воз и ныне там, — думал Александр, тщетно пытаясь разбудить ленивую кошку поднятой с пола соломинкой. — Напустили мистического тумана, приплели африканского божка, оклеветали леопарда. Сам мистер Холмс позавидует! — Он посмотрел в тусклое кухонное зеркальце. — Чем не доктор Ватсон? Надо отпустить усы, как Саблин, и родная мама нас не различит. — Он надменно, по-британски выпятил подбородок. — А Степан сойдет за миссис Хадсон! Ленечка оценил бы мой порыв. Версия леопарда пришлась бы ему по вкусу. Имеем мы с Саблиным мало, но все же кое-что имеем. Итак: в мае Дезирелли вместе с другими приезжает из Африки домой. Путешественники мирно расстаются и двигают каждый к своим пенатам. Во время экспедиции они совершают что-то противное культу К’По — агассу-леопарда. Негр Лусунгу знает о нарушении обычая. Третьего июня Листопадов задушен в Ялте. Хаос в доме говорит о яростной схватке. На трупе имеются раны, похожие на ритуальные „следы агассу“ — знак того, что это жертва духа К’По. Сразу же после убийства в Ялту приезжает Дезирелли, а спустя некоторое время в Крыму появляется Монго, который затем едет в Одессу, где видится с негром. Дезирелли ошеломлен смертью Листопадова, но ненадолго, ибо его внимание отвлекает любовная драма. В августе он получает письмо и навещает фон Рустена, а четвертого октября садится в экспресс и утром шестого приезжает в Петербург, где снимает номер у Теодориди. Судя по его письму, он имеет в столице дело, которое его беспокоит. И дело это срочное, так как встречу со мной он назначает на вечер седьмого октября. В это время из трех его коллег по экспедиции один находится, по слухам, в Харькове, второй кутит у придворной гадалки, что не афиширует, а третий сидит дома в Гельсингфорсе. В пять сорок вечера Дезирелли убивают в номере, задушив и нанеся раны, опять-таки похожие на ритуальные „следы леопарда“. В пустой гостинице никто ничего не слышит, кроме старой дамы, а обстановка в номере свидетельствует, что Дезирелли не ожидал нападения и был застигнут врасплох. Номер аккуратно заперт. Прислуга могла бы обнаружить убийство не скоро, если бы утром восьмого одному ленивому адвокату не приспичило поинтересоваться, почему его приятель не явился на рандеву. Полиция Петербурга и Ялты расследует убийства, не связывая их одно с другим, исходя из кажущегося отсутствия мотивов преступлений и зверского способа совершения приписывает их таинственным психопатам-садистам. Но мудрый Лусунгу винит в происшедшем оборотня-агассу, предрекая, что „леопард убьет их всех“. А путешественники хорохорятся. Как водится, они отрицают возможность всякой мистики, но знак агассу вселяет в них сомнение, которое плодит страхи». На мгновение в памяти Александра всплыл знаменитый офорт Гойи «Сон разума». «Точно. Сомнение подстегивает воображение, а воображение питается подсознательным страхом, который гнездится в каждом, будь он хоть атеист в десятом колене. Князь Гагарин просто подвержен сомнению больше других».

Со двора донесся шум. Под тусклым фонарем пьяный дворник Федосей, поскользнувшись, рассыпал охапку дров, которую услужливо помогал тащить толстой горничной полковника Григорьева. Горничная бросилась собирать дрова, но игривый дворник, облапив девицу, увлек ее в сугроб. Адвокат с минуту наблюдал, как они возятся в снегу. И вдруг перед глазами промелькнула непонятно откуда взявшаяся картина: высокая, выжженная солнцем трава раздвинулась, и пятнистый царственный зверь возник точно из-под земли. Полуденная жара заставляла его тяжело дышать. Оглядевшись, зверь неторопливо двинулся вперед. Каждое движение его было преисполнено ленивой грации и могучей силы. Он словно струился по траве гибким мускулистым телом, под янтарной пятнистой шкурой ходили лопатки, лапы, изогнувшись, неслышно ступали. Миг — и видение исчезло, оставив в мозгу какой-то беспокойный зуд. За окном дворник Федосей, собрав рассыпанную ношу, поспешил за своей дамой сердца. Кошка Лушка, потянувшись, спрыгнула с ларя и, точно копируя маленьким телом хищную повадку своих грозных сородичей, направилась к печке. В передней раздался звонок.

Красовский, открыв дверь, увидел на пороге Саблина, он сиял, как лампочка Эдисона. Упершись руками в дверную притолоку, заявил:

— Мой вес, господин Красовский, составляет без малого восемь пудов.

— К чему, скажите, мне такие подробности?

— Именно столько потребуется вам материала, чтобы отлить мне памятник в бронзе и установить его у подъезда гостиницы Теодориди!

— Я закажу вам памятник в виде микеланджеловского Давида. Думаю, что вы будете смотреться наиболее впечатляюще.

Саблин смерил друга испепеляющим взглядом и без всякой связи с только что сказанным изрек:

— Ежели кто-нибудь только заявит при мне, что Бога нет, — я набью ему морду.

Александр прошел в столовую, достал из буфета курицу, сардины, сыр и бутылку вина. Пока Саблин ужинал, он, пригорюнившись, сидел напротив. Когда Валентин, закончив трапезу, потянулся за папиросой, Красовский кинул пробный шар:

— Итак?

— Итак, Сашенька, — Саблин мечтательно выпустил первые дымовые кольца, — есть такой Макар Корзинкин, столичный извозчик номер сто пятнадцать, переживший шестого октября величайшую драму своей жизни — смерть престарелой кобылы, павшей от непосильного труда на камни булыжной мостовой…

— Начало в духе Достоевского. И?

— И вот. День этот Корзинкин запомнил на всю жизнь. Все события, предшествующие трагедии, ярко запечатлелись в его безутешном мозгу. Как обычно, к одиннадцати часам Корзинкин, которому не везло с седоками, подъехал к Варшавскому вокзалу, ожидая прибытия ежедневного южного экспресса. Спустя некоторое время его нанял высокий загорелый брюнет с усами, одетый в серое дорожное пальто. Сей господин — не петербуржец, а у извозчиков на это глаз наметанный, — погрузил в пролетку чемодан и приказал ехать в гостиницу. «В „Асторию“ или в „Савой“ прикажете, барин?» — уточнил Корзинкин. «Нет, братец, вези в Малый проезд, в гостиницу Теодориди, там у меня назначена встреча».

— Что ты сказал, Валька? Повтори!

— У Дезирелли была назначена встреча именно в гостинице Теодориди.

— Но как тебе удалось найти этого Корзинкина?!

Саблин хищно потянулся.

— В Одессе я сделал бы это быстрей. Все-таки Петербург слишком большой город! Я, пожалуй, на месте градоначальника сократил бы численность уличного транспорта наполовину. За четыре дня я проездил шестьдесят целковых и катался с сорока девятью извозчиками. Благослови Бог ту кроткую кобылу, которая догадалась помереть в нужное для нас время.

— Выходит, Дезирелли должен был встретиться в гостинице с кем-то, кому не слишком доверял? Потому-то он и написал мне?

— Возможно. Вероятно, и гостиница выбрана не случайно. Сам говорил: местечко тихое, прислуге до постояльцев дела нет, проникнуть можно без хлопот, никто и не почешется.

— А следы леопарда?

Саблин прищурился:

— Как-то несолидно для всесильного грозного духа городить этакий огород: встреча, гостиница. Что ему стоит махнуть да и покарать дерзкого в Одессе? Нет, надо это сделать именно в столице, не отходя, как говорят, от кассы.

— Да, но в Ялту он отлучался!

— Ялта! Ялта эта из головы у меня не идет! — вспыхнул Саблин. — Вот Ялта и портит все дело.

Красовский сосредоточенно думал.

— Значит, Валенька, будем проверять, что делал князь Гагарин?

Саблин ухмыльнулся.

— Собственно, неплохо было бы познакомиться с мадемуазель Агриппиной.

— С гадалкой? — Адвокат вскочил. — Пожалуй, я знаю, кто нас с ней познакомит!

Не откладывая дела в долгий ящик, он ринулся в кабинет и сорвал телефонную трубку.

— Барышня! Номер шестьсот пять два нуля, пожалуйста!

В трубке щелкнуло, запульсировали густые басовитые сигналы.

— Алло! Я вас слушаю! — откликнулось бархатное контральто.

— Зоя! Добрый вечер! Наконец-то я вас поймал! Где вы пропадали?

— Это вы где пропадали, негодный мальчик! Я звонила несколько раз, но ваш филин Степан бормотал что-то невразумительное.

— Ах, прелесть моя, дела проклятые! Обрушились как снег на голову, к тому же Боря дезертировал в Париж — один я остался!

Саблин появился на пороге кабинета. Красовский состроил свирепую мину и погрозил ему кулаком, но Валька и не думал убираться прочь. Он облокотился о притолоку и меланхолично улыбнулся.

— Зоенька, зайчик! Я хочу вас видеть!

— Вам, наверное, просто скучно, негодник!

— Безумно скучно без вас! Со мной сейчас мой старый друг, который тоже сгорает от желания видеть самую красивую женщину Петербурга!

Саблин приподнял брови домиком.

— Сейчас уже поздно, — мурлыкнул голос «зайчика», но по его тембру Красовский понял нечто весьма противоположное и салютовал залпом умопомрачительных комплиментов.

— Мы едем! — вкрадчиво заключил он напоследок и повесил трубку.

— Куда это на ночь глядя? — осведомился Саблин.

— В гости к очаровательной женщине — баронессе фон Роттермунд. Она несколько не в себе, но ты таких любишь, я знаю.

Александр кинулся в спальню переодеваться.

— Я никуда не поеду, адвокат! — мятежно выкрикнул Саблин из-за двери. — Побойся Бога! Я засыпаю на ходу.

Красовский, надевая пиджак, возник перед другом.

— Серьезно, Саша, — просительно улыбнулся хитрый Саблин. — Мне сейчас решительно не до баб. Я буду тебя только конфузить.

Легонько подталкивая, он вывел адвоката в переднюю, натянул на него шубу, подал шарф и перчатки.

— С богом, Сашенька! — напутствовал перед дорогой. — На тебя смотрит Отечество!

Красовский вытянулся:

— Рады стараться, ваше благородие! — И заспешил вниз по лестнице.

Когда в десятом часу утра Саблин наконец открыл глаза, то первое, что он увидел, был Александр, томно раскинувшийся в большом бархатном кресле. Смокинг его был смят, в петлице красовалась увядшая гвоздика. Смерив заспанного Саблина взглядом, полным презрения, он изрек:

— Ликуй! Сегодняшний вечер мы проведем в салоне знаменитой Агриппины. По выражению баронессы фон Роттермунд, она не что иное, как женщина-птица, ясновидящая и глашатай воли всемогущих астральных сфер.

— C’est revissant[11], — мурлыкнул Саблин, поворачиваясь на другой бок.