Саблин приехал ранним утром в субботу. Александр сквозь сон услышал резкий звонок в передней. Натянув халат, он вышел в прихожую. Степан невозмутимо принял у пристава запорошенную снегом шубу и дорожный саквояж. Валентин был сонный, но тщательно выбритый. Александр, привыкший видеть его в мундире, с удовольствием отметил, что черный костюм сидит на друге безупречно.

— Здорово, — приветствовал Саблин Александра, — полно спать.

— Как доехал?

— Благодарю.

Красовский повлек его в столовую. Валентин устремился к теплой печке.

— Замерз как пес! Извозчик, каналья, плелся еле-еле. Я человек южный, теплолюбивый, чуть не околел с непривычки.

Степан приготовил ванну, и через несколько минут Саблин уже грелся в горячей воде, фыркая, как тюлень, от удовольствия. Потом они завтракали. Валька, с мокрыми волосами, румяный и довольный, рассказывал:

— Еле ноги унес. Барбос наш, полицмейстер, сначала заартачился: ах, Валентин Всеволодович, сами понимаете — горячая пора, самая служба царю и отечеству, людей не хватает! Но я был непреклонен. Он сдался и наложил резолюцию: не возражаю. Отпущен до Рождества в связи с потребностью устройства личных дел. Напоследок пришлось возиться с твоим негром.

Адвокат улыбнулся.

— Ничего смешного: жуткий, порочный тип. Я ж говорил, что негры для домов терпимости — чистый клад. Как в воду глядел. Пристроили его портовые в одно заведение. На улице холодно стало, не очень в одеяле покрасуешься. Его дело — дверь господам клиентам открывать и молчать в тряпочку. А он вспомнил родные леса, былые битвы — еле усмирили. Я с ним долго разговаривал — между прочим, и про агассу-леопарда. Этот Балалайка или что-то знает, или догадывается, но трусит. Леопард, говорит, убьет всех. Кстати, я тут кое-что почитал по Дагомее. Слышал когда-нибудь о людях-леопардах?

Красовский насторожился. Валентин отпил кофе и продолжал:

— Помнишь, Дезирелли в дневнике упоминал, что дагомейский принц Ахо — внук короля Беханзина? Так вот. Этот король — личность известная. Двадцать лет назад, вступив на престол, он затеял войну против французов. Воевал весьма удачно, и помогали ему в войне люди-леопарды. Видимо, это члены могущественной секты, поклоняющейся духу агассу-леопарду. Центр секты как раз находится в Дагомее, но во всей Африке туземцы боятся ее как огня. Негры-христиане убеждены, что члены секты — поклонники дьявола. Им приписываются всякие ужасы, в том числе считают их оборотнями и людоедами. Леопард может, согласно их вере, обратиться в человека, а человек — в зверя. Эти люди-леопарды сначала поддерживали Беханзина, но, когда звезда короля закатилась, они бросили его. Французы расстреляли Беханзина, и на его трон сел покладистый родственник — отец нынешнего принца. Новый владыка всячески поддерживал культ леопарда, но, видимо, чем-то кому-то не угодил. Три года назад он умер при весьма загадочных обстоятельствах. Как сообщили придворные французской администрации, его убил разгневанный дух, ибо на теле несчастного были обнаружены раны, приписываемые леопарду, точно такие же, как на трупах Дезирелли и Листопадова. Для Дагомеи это знак, что жертва вызвала гнев великого духа агассу. И такие убийства там нередки.

— Чертовщина какая! — воскликнул Красовский. — Прикажешь верить во всю эту ерунду об оборотнях и людоедах? Ничего себе, лихой оборотень! Так оскорбился, что кинулся вплавь по морю за пароходом Добровольного флота и обосновался где-нибудь на Лиговке по соседству с призраком Пиковой дамы и Петровской кикиморы!

— Не язви. Раскрывая убийство, каким вопросом необходимо задаться в первую очередь? Древние с умным видом говорили: кому оно выгодно? Кому выгодно убить ученого-филолога и моряка? Никому. Полиция в обоих случаях подозревает психопата-садиста именно из-за отсутствия мотива преступления и зверского способа его совершения. Мы с тобой знаем о леопарде. Версия, предложенная Лусунгу, с точки зрения любого полицейского — бредовая. Туземный дьяволо-бог мстит белым за оскорбление. Если придерживаться этой версии, то есть только два вывода: либо мы столкнулись с какой-то чертовщиной, либо…

— Либо что?

— Либо кто-то очень хочет уверить в этом — не нас, о нас, я думаю, он пока не знает. Полиция в расчет не принимается. В этой игре ставка делается на кого-то другого, кто, подобно нам, знает о леопарде и его знаке.

— Зачем?!

— Есть вещи, друг Горацио…

Степан принес газеты.

— Давненько не был я в столице, давненько, — потянулся Саблин, — чай, кабаков много новых открылось, адвокат, а? Не все еще обошел?

— Отстань.

— Ох и напьюсь я, если дело выгорит. До положения риз, по-гвардейски. Ты узнал, где наши путешественники особенно любят пить?

— У Кюба и у Пронина на Михайловской.

— А кто такой Пронин?

Красовский порылся в ворохе газет и нашел среди объявлений нужное:

— «Подвал „Бродячей собаки“ девятого ноября объявляет открытый вечер художественного общества интимного театра. Начало в одиннадцать часов. Вход исключительно по приглашениям общества и по предварительной записи».

— Клуб?

— Артистический подвал. Хотя пьют там не меньше, чем везде. Содержит его Борис Пронин — известнейшая личность в мире богемы. Я его коротко знаю.

— Итак, Монго и Гагарин ко всему еще и любители интимного театра?

— Скорее актрис, Валя.

— Позвони Пронину и попроси его внести нас в список приглашенных. Если они явятся на вечер, то мы посмотрим, что они собой представляют.

Александр так и сделал. Пронин, рассеянный до невозможности, звонку не удивился. Он обещал внести фамилии Саблина и Красовского в список так называемых «друзей Собаки». На вопрос, будут ли на вечере путешественники, он капризно прокричал, что черт их знает, если захотят, сами придут, а он не помнит ни их, ни их фамилий.

Этот день был целиком посвящен Саблину. Валентин после лихого Владикавказа и портовой Одессы со странным чувством взирал на строгие линии города своих рухнувших студенческих надежд. Одессит до последней клеточки, Саблин прожил в Петербурге пять лет, которые справедливо считал лучшими в своей жизни. Проезжая по улицам, он вспоминал то неповторимое время, когда зеленый студенческий мундир казался рыцарскими латами, защищающими от зла, подлости и злобы, а жизнь представлялась прекрасной и простой, как в книжках. Когда люди еще не делились для него на жертвы, очевидцев и преступников. Когда тот бородатый горец, которого он застрелил в бою у кабардинского аула Тырныауз, был жив и гонял табуны краденых лошадей тайными горными тропами. И город, осточертевший за последнее время Красовскому, точно северная сирена, призвал Саблина, лукаво соблазняя забыть все, что произошло с ним за эти годы.

Морозило. На мех шубы садились ажурные снежинки и не таяли. Резвый петербургский рысак вез их в никуда по занесенным снегом людным улицам. Адвокат украдкой зевал, поглядывая на часы. Мимо проплывали мраморные дворцы, черное кружево чугунных оград, гарцующий памятник Николаю I, Крюков канал — маленькая Голландия нептуновых арок с морскими эмблемами, пустынная Миллионная, античная колоннада Казанского собора. У Аничкова моста они стали свидетелями высочайшего проезда. Замелькали в толпе прохожих статные дворцовые приставы, лихач придержал лошадь, и мимо пронеслись легкие английские сани с парой вороных рысаков. После славного позднего обеда у Донона Красовский повез друга в Дворянское собрание на концерт знаменитого скрипача Гофмана. Публика осаждала парадно освещенный многоподъездный фасад здания. Гарцующие конные жандармы, покрикивая, теснили толпу от главного крыльца. Знаменитый зал Дворянского собрания, сияя светом хрустальных люстр, заполнялся взволнованной публикой. Когда на сцену к роялю вышел маленький чернявый человечек и, не обращая внимания на гром аплодисментов, сердито поднял скрипку, в зал полилась странная музыка скрипичного концерта Венявского. Саблин закрыл глаза. «Забудь. Забудь все! — пел город-сирена голосом волшебной скрипки. — Прошлого не было. Не было грязи, крови, боли и слез. Я — твое сердце — зову тебя. Я буду с тобой всегда. Я — твое завтра». Из серебристого тумана выплыл нежный женский лик. Зоркие серые глаза улыбнулись и погасли, как утренние звезды.

Утром в воскресенье разбитной посыльный принес Красовскому конверт с двумя приглашениями от Пронина. Саблин тут же послал его в цветочный магазин, наказав купить лучший букет, и через час посыльный вернулся с охапкой шикарных пурпурных роз, стоивших, наверное, целое состояние.

— Это ты для жены Пронина приобрел? — ухмыльнулся Красовский. — Так он не женат!

— Для его б…!

— Ну-ну. Тогда раздай по розочке всем особям женского пола, которых встретишь вечером.

— Не учите меня.

Ровно в одиннадцать вечера друзья приехали на угол Итальянской улицы и Михайловской площади и спустились по крутой лестнице в знаменитый богемный подвал. «Бродячая собака» давала один из своих популярных открытых вечеров, куда кроме постоянных членов приглашалась и посторонняя публика. Сборы от таких вечеров шли в казну кабаре или в пользу артистов, выступавших на вечере. Борис Пронин, энергичный и порывистый, встречал гостей в маленькой прихожей.

— Привет, добро пожаловать, дружище! — говорил он каждому новому гостю. — Хорошо, что зашел, а то без тебя чего-то не хватало. Иди скорей, наши все уже там! — И подталкивал обалдевшего гостя из передней.

Рядом с Прониным стояла полная красивая дама в ярком платье — его новая подруга. Саблин, сбросив шубу, подошел к ней и вручил пурпурные розы, рассыпаясь в комплиментах. Дама засмеялась и протянула ему руку для поцелуя. Гостеприимным жестом она пригласила его и Красовского в зал. Небольшой зал освещали свечи, зажженные на многочисленных столиках. На причудливо расписанных стенах и потолке шевелились загадочные тени. Маленькая эстрада тонула в сумраке. За столиками рассаживались шумные компании завсегдатаев и прочей публики. Было накурено, весело, убого и на удивление уютно.

Подружка Пронина усадила их за отдельный столик. Со стены Красовскому многозначительно подмигнула таинственная черно-белая баута[8]. Адвокат огляделся по сторонам. Подвал ему нравился. В высоком камине напротив потрескивали поленья. У камина на белой медвежьей шкуре, не обращая внимания на окружающую суету, сидела худая женщина. Она смотрела в огонь, зябко кутая острые плечи в шелковые складки синей шали. Вокруг, точно гончие в стойке, вытянулись незрелые казановы, наперебой старающиеся привлечь ее внимание. За роялем в углу устроился накрашенный невзрачный человек в парчовом жилете. Закрыв глаза, он тихо перебирал клавиши. По залу замелькали официанты, разнося гостям кофе, вино и фрукты.

— Смотри, какая красавица! — шепнул Саблин, кивнув в сторону столика, где между двух гвардейских адъютантов восседала породистая брюнетка в черном, сильно декольтированном платье. В ее пышных волосах пряталась крупная темно-красная роза.

— Это Саломея Гальперн[9].

— С ума сойти, Саша! — повторил Саблин.

— Ты посмотри лучше вон на ту. — Красовский указал глазами на ближайший к эстраде столик, где в одиночестве скучала гибкая кудрявая женщина, укутанная в полупрозрачные шелка. — Волохова. Снежная дева Блока.

— Вполне понимаю Гагарина и Монго. Какие женщины! — завистливо вздохнул Саблин, оценивающе разглядывая Волохову. — Хороша.

К человечку за роялем присоединились двое музыкантов: скрипач и виолончелист. Пианист, подыгрывая легкими аккордами на рояле, пропел жеманным тенором:

Дитя, не тянись весною за розой.

Розу и летом сорвешь.

Ранней весною сбирают фиалки.

Помни, что летом фиалок уж нет.

Дитя, торопись, торопись:

Помни, что летом фиалок уж нет[10].

К их столику подошел официант с подносом. Ставя на столик бутылку шабли, он шепнул Саблину:

— Госпожа Лишневская велела передать, что те, о ком вы спрашивали, — пришли-с. Позади вас четвертый столик.

— Спасибо, любезный. Они пришли, Саша, я просил подружку Пронина показать нам знаменитых путешественников. Вон и они.

«Это наверняка князь Гагарин, — подумал Красовский, разглядывая красивого веселого брюнета в блестящем мундире Уланского Ее Величества полка, — а вот и Монго».

Монго, атлетически сложенный подтянутый господин в визитке с цветком в петлице, что-то рассказывал. Его твердое бритое лицо понравилось Красовскому открытым спокойным выражением. Монго невозмутимо говорил, а князь и их приятель, молоденький корнет в уланской форме, покатывались со смеху.

— Славные ребята! Надо бы с ними поговорить, а, Саша?

— Здесь неподходящее место для таких разговоров.

— И все же познакомиться нам не мешает.

На маленькую эстраду выскочили пестрые итальянские маски и разыграли перед собравшимися несколько стилизованных сценок. Толстый Бригелла сгорал от ревности, Коломбина флиртовала с Арлекином, а томный бледный Пьеро проливал слезы печальной поруганной любви. Потом изящная белокурая актриса в русском сарафане и кокошнике очень мило спела «Мы на лодочке катались», обозвав эту песенку «хулиганской». Исполнение понравилось, и ей долго хлопали. Корнет улан поспешил к ней. По тому, как этот юнец смотрел на актрису, и слепой бы понял, что он давно влюбился в нее по самые розовые уши и жаждет взаимности. Монго и Гагарин остались за столиком одни. Саблин встал и направился к ним. Путешественники с интересом разглядывали его внушительную фигуру, потом Монго протянул ему руку, приглашая сесть. Гагарин подозвал официанта, и тот придвинул к столику четвертый стул. Саблин обернулся, сделал приглашающий жест. Когда Красовский проходил мимо столика Саломеи Гальперн, он с удовольствием отметил, что та посмотрела на него долгим оценивающим взглядом.

— Разрешите представить — мой друг Александр Красовский, — сказал Саблин. Путешественники представились по-английски невозмутимо.

— Как только что нам сообщил господин Саблин, вы были другом Леонида Дезирелли? — спросил Монго.

— Страшная смерть, — пробормотал Гагарин. — Вы знаете обстоятельства его гибели?

— Я был в той гостинице. Но, к сожалению, не застал Леонида живым.

— Страшная смерть, — повторил князь. Веселое выражение сползало с его лица словно кусками. Улыбка разбивалась на тысячи осколков, а в глубине темных глаз адвокат заметил застывшую боль. Монго разлил вино по бокалам.

— Прошу, господа! Упокой Господи его душу.

Они выпили вино молча. Красовский увидел, что корнет покинул свою богиню и возвращается. Монго тоже заметил это.

— Полагаю, господа, что вы желаете поговорить на эту тему. Однако кабак не совсем подходит для обсуждения подобных вещей.

— Вы правы.

— Не могли бы вы приехать послезавтра ко мне в Царское? — спросил князь. — Виктор живет у меня. Там нам было бы удобнее все обсудить.

— Хорошо. Мы приедем.

— Мы с Виктором будем ждать вас десятичасовым поездом. Я живу на Бульварной улице в доме Соколовского. Мой полк расквартирован в Царском, и служба требует, чтобы я почти безотлучно там находился.

— Приезжайте, — кивнул Монго.

— Честь имею.

— До свидания.

Они откланялись и вернулись за свой столик. На эстраде пели дуэтом две знаменитые солистки Мариинского театра. Красавица Волохова, грациозно ступая, прошла к столику путешественников. Гагарин склонился к ее руке, но, когда она, улыбаясь, что-то сказала ему, отрицательно покачал головой. Волохова, раздраженно пожав плечами, выдернула руку и направилась к выходу. В четвертом часу ночи Саблин и Красовский покинули подвал и поехали домой.