Курьерский поезд мчал Красовского с родного ласкового юга назад, к ветреным берегам Балтики. Сидя на бархатном диване купе первого класса, адвокат смотрел в окно вагона. За окном проплывали поля, осенние, растерявшие листву рощи, редкие хутора. Золотились в лучах заходящего солнца купола разбросанных там и тут монастырей.

— Да, государь мой, широка Россия. Глазом не окинешь. Широка! — сказал расположившийся напротив Александра пожилой господин, расправляя холеную раздвоенную бороду. — Осмелюсь спросить, в столицу едете?

— В столицу.

— Разрешите представиться: Савва Фомич Бессмертнов, купец первой гильдии. Хлебная торговля в Нижнем, Самаре, Астрахани, милости просим.

Красовский назвал себя, добавив, что рад знакомству.

— Вот я и говорю, государь мой, — неторопливо продолжал купец, — едешь, и душа радуется. Хорошее дело — чугунка! Тепло, светло, за окном Россия-матушка. Знай гляди да удивляйся. Я ведь ее, мил человек, всю вдоль и поперек исходил по молодости лет. С хлебными обозами путешествовал. Как шестнадцать стукнуло, так и снарядил меня родитель мой Фома Савельевич в дорогу. Сразу после воли это было. Чего только не насмотрелся я в путешествиях-то этих! И все мало, все будто что-то недоглядел. Шестой уж десяток разменял, сынов вырастил, капитал нажил, а все манит куда-то. Сынам дело передал. Они у меня уважительные, степенные, образование получили. Им и козыри в руки. А мое дело стариковское — спи, Богу молись да смерти жди на покое. Ан нет! Манит меня из дому. Прошлый год на пароходе плавал. Свой пароход у нас, государь мой, волжский, «Бессмертнов и сыновья». А нынче решил по чугунке прокатиться. Заодно и дело справил: ревизию хлебной торговли навел в Одессе да в Николаеве. Спрос, слава богу, большой. В столице, почитай, лет десять уж как не был. Сват у меня там живет. Вот и решил на Козьму и Демьяна к свату на именины пожаловать, а после и домой.

Красовский слушал купца, кивая его словам. За окном вагона мелькали телеграфные столбы, маленькие полустанки и снова тянулись до самого горизонта убранные поля. Он возвращался в Петербург один. Саблин, подав прошение об отпуске, должен был уладить служебные дела и приехать неделей позже. Красовскому до слез было жаль оставлять этот милый его сердцу безалаберный одесский мир, где все напоминало ему детство и юность. Накануне отъезда у него появилось странное предчувствие. Призрак чего-то грозного и недоброго тенью скользнул в его сознании. Адвокат откинул голову на бархатную спинку. Кровь глухо стучала в висках, подчиняясь ритму вагонных колес. Словно перестукивались дальние невидимые барабаны.

Ско-ро бу-дет дождь.

Ско-ро бу-дет гром.

Ско-ро мы умрем!

Дома, на Литейном, его встретил прежний надоевший холостяцкий хаос. На камине в столовой ждал хозяйского ока ворох казенных пакетов, визитных карточек и сусально-парадных приглашений. Одно письмо, правда, резко отличалось от общей массы. «Гад ты последний, Красовский, — писал покинутый в разгар судебной горячки компаньон и друг Боря Алисов. — Все равно от меня не скроешься, даже в своей Одессе! Каникулы себе устроил! А я умирай на процессах. Дудки! Я, дорогуша, второго ноября отбываю с официальным визитом в Париж. Давно мечтал посмотреть старушку Ла Гулю в „Мулен-Руж“. А ты, обормот, работай в поте лица». Далее шла приписка, сделанная сердобольным Борей в припадке великодушия: «А захочешь со мной, обормот, милости прошу. Мой парижский адрес: улица Сен-Лазар, 12. Приезжай, буду ждать. Кстати, дело лесоторговца Перемыкина — в шляпе. Ставь шампанское!»

Следующий после приезда день Красовский посвятил вдумчивой ревизии дел, брошенных на его попечение хитрым Алисовым. Картина была не слишком устрашающей. Борька, как истый джентльмен, не спихнул на плечи друга ничего особенно кляузного и срочного. Итак, судьба дарила ему возможность позабыть на время о необходимости работать ради куска хлеба и заняться делом чести — расследованием убийства Дезирелли.

Хорошо помня инструкции Саблина, Красовский решил до его приезда разузнать хоть какие-то подробности о жизни русских участников экспедиции. Отловив в здании окружного суда вездесущего хроникера Арнольда Яблочкина, он в беседе с ним закинул крючки с фамилиями путешественников. На Листопадова и фон Рустена Яблочкин никак не отреагировал. Это были люди для него неинтересные. О Монго сообщил, что этот господин, «а-ля толстовский Долохов», опоздал родиться. Бретерские замашки, скандальные романы с дамами света — в прошлом, во время службы в гвардии. Последнее время известен бульварной прессе как помещик-коннозаводчик и страстный охотник. «Один на медведя пойдет с ножом, по-гусарски», — подвел итог Яблочкин. Зато о князе Гагарине он рассказывал со вкусом и шепотом:

— Александр Георгич, это клад! Кстати, его старший брат Владимир был близким другом покойного Александра Орлова![7] — Яблочкин многозначительно подмигнул адвокату. — Орлов, как командир Уланского Ее Величества полка, взял младшего Гагарина под свое крыло. Можно сказать, что милейший князь совсем не служил, а только числился в полку. В основном играл на бегах, путешествовал, года три назад увлекся авиацией. Его знает ваш земляк мсье Уточкин. Но в авиации надо служить! А у Гагарина нет на это времени. Поэтому на Гатчинском военном аэродроме он редкий гость. Летает под облаками в основном на словах. Когда разразился скандал с Орловым, после его удаления тихо стали избавляться от других. Князь Владимир получил назначение в Персию, а ловкий Николь исхлопотал себе долгосрочный отпуск и пристроился к одной африканской экспедиции, кажется в Дагомею. Кстати, вы спрашивали о Монго, они с князем — друзья детства. В экспедицию князя наверняка увлек Монго, ему хоть к черту на рога — лишь бы была хорошая охота! Гагарин вернулся в мае, живет в Царском, где расквартирован его полк. Сейчас он занят устройством своих личных дел. Известно, что скоро будет объявлено о его помолвке с графиней Стенбок-Фермор. Мамочка моя! Вы бы видели ее, Александр Георгич! Зубы вставные, смех как у гиены! Зато сказочно богата. А братья Гагарины, лишенные высочайшей поддержки, поиздержались. Вот и приходится тридцатилетнему щеголю совать голову в пасть старой змеи!

— Арнольд, послушайте, только это должно остаться между нами, — сказал Красовский, беря репортера за плечо. — Один мой старый клиент просил меня стать поверенным в его деле.

— Бракоразводном?

— Как вы угадали?

— Когда адвокат спрашивает прессу о таких господах, как Гагарин и Монго, какие дела он может иметь в виду?

— Итак, вы правы. Клиенту необходимо знать… были они в Петербурге шестого и седьмого октября?

— Ради вас, Александр Георгич, я это узнаю. При одном условии…

— Он согласен на любые условия. И еще: где чаще всего их можно встретить, так сказать, нечаянно?

Яблочкин взлохматил рыжие вихры.

— Чаще всего в трех местах: в «Бродячей собаке» на Михайловской, у Кюба или в салоне графини Стенбок-Фермор. А теперь условие: если в связи с вашим делом все же разразится скандал, оставляю за собой право на интервью с его жертвами и вами, дорогой Александр Георгич!

— Обещаю вам это.

* * *

Утром Красовский заехал в 3-й полицейский участок Александро-Невской части, надеясь узнать мнение столичной полиции по делу Дезирелли. Беседовал с ним тот самый частный пристав, который приезжал в гостиницу Теодориди в день убийства. Ничего нового он адвокату не сообщил, а может, просто не захотел говорить. Да, полиция занимается делом господина Дезирелли. Да, ведется проверка столичных психиатрических клиник и приютов. Да, имеется версия, что Дезирелли стал жертвой опасного душевнобольного. За последнее время из больниц было совершено несколько побегов. К сожалению, никаких положительных результатов пока не получено. Когда они будут? Господин адвокат знает, что розыск преступника имеет свою профессиональную специфику. Да, да, вам сообщат, если что-то прояснится. «Так, ежели мы с Валькой сделаем ему заявление, что связываем убийство Дезирелли с его африканскими приключениями и каким-то зверобогом — леопардом, милейший чиновник сочтет именно нас сумасшедшими (за что его и упрекнуть грешно) и я стану для него подозреваемым номер один».

За порогом учреждения Красовского уже караулил шумный столичный день. В городе хозяйничала ранняя зима. По улицам, меся подтаявший желтый снег, вереницей катили извозчики. Сверкая зеркальными стеклами, грохотали на крутом вираже лихие новые трамваи. Усатые дворники деловито скалывали первый ледок с тротуара, посыпая опасные места песком. Из печных труб устремлялись в голубое студеное небо столбики дыма. Среди городского шума удивительно четко выделялось хриплое карканье ворон, жавшихся поближе к теплым трубам.

Красовский поехал за покупками в Гостиный двор. Там под низкими желтыми сводами ворковали жирные голуби, а из угловых ниш с больших икон в золоченых окладах, освещенные неугасимыми лампадами, снисходительно и кротко смотрели на шумную торговую суету древние святые. Нагрузившись пакетами, адвокат еле протиснулся через толпу к выходу. Он обратил внимание на аляпистый плакат, налепленный на круглую тумбу объявлений. «С 1 ноября ежедневно открыт для посещений зверинец г. Клауса Гутмана. Имеются для обозрения досточтимой публики самые редкие колониальные животные: носороги, страусы, львы, крокодилы, леопарды». Внизу плаката был намалеван оранжевый гривастый лев в лихо заломленном цилиндре. Поколебавшись, Красовский подозвал шустрого мальчишку-рассыльного и вручил ему покупки, записав на карточке свой адрес. «Собственно, у меня все равно есть свободное время».

Зверинец Гутмана располагался на площади у Ботанического сада, где обычно на Святки и Пасху ставили балаганы. Купив билет, Красовский прошел на огороженную часть площади, уставленную дощатыми павильонами. По случаю холодной погоды все звери содержались в тепле. Как всегда, было полно зевак: праздные мастеровые, любопытные кухарки и великое множество гимназистов всех возрастов, прогуливавших уроки ради посещения зверинца. Александр с неменьшим удовольствием, чем мальчишки, посмотрел на страуса и на меланхоличного старого льва. Огромного бурого медведя он угостил яблоком. Медведь, урча, лакомился, одобрительно поглядывая на дарителя. Носорог невежливо повернулся к публике необъятным задом, игнорируя насмешливые выкрики. Красовский вошел в павильон хищников. Здесь он с усилием пробрался через толпу зевак поближе к клеткам. Тигр лениво глодал здоровую кость, крепко обнимая ее лапами. Вислозадая гиена суетливо носилась из угла в угол тесной клетки. Мимо одной из клеток Красовский чуть было не прошел, сочтя ее пустой. Но вдруг остановился. В сумраке горели желтые недобрые глаза. Адвокат пригляделся повнимательней. В глубине клетки виднелись смутные очертания мощного припавшего к полу тела. Зверь глухо зарычал. И, словно считая ниже своего достоинства прятаться, подошел к самым прутьям клетки.

Он оказался совершенен, как могут быть совершенны только лучшие творения божественного гения. Янтарная пятнистая шкура была его царским нарядом. Под ее бархатным покровом перекатывались могучие мускулы. Подняв злую гордую голову, зверь оскалил клыки. Толстый хвост мерно бил по дощатому полу. «Так вот ты какой. Ты знаешь себе цену и требуешь жертв». Леопард зарычал громче. К клетке стала стекаться публика. «Ты разъярен и оставляешь знак». Леопард сильно ударил по прутьям огромной лапой. Глаза человека и зверя встретились.

«Ты свободен. А я — нет, — сказали горящие яростные глаза. — Ты считаешь меня игрушкой праздных подонков. А я — божество. Ты посадил меня в клетку, ибо боишься меня. Но придет час, и я выйду из нее, ибо я ненавижу тебя. Это будет мой час — час Зверя. Мы встретимся один на один, и ты проиграешь, человек».

Зверь отвернулся. Красовский долго стоял у его клетки. Но леопард, застыв как изваяние, смотрел поверх публики, не обращая больше внимания на любопытных. Он знал, что его час еще не настал, и ждал терпеливо и уверенно.