Собирать сведения об экспедиции можно было разными способами. Валентин Всеволодович Саблин знал массу источников. Однако никто во всей империи лучше ее превосходительства госпожи Жандармерии не был осведомлен как о делах явных, так и тайных. Все дороги все равно вели в Рим. И Саблин мудро решил, сокращая время, наведаться в гости к этой пиковой даме российского государственного пасьянса. Во время службы на Кавказе Саблину приходилось контактировать с жандармами. Эти прекрасно воспитанные, образованные люди мало напоминали расхожий тип Пса Малюты, насаждавшийся в мещанских мозгах шустрой прессой. Свою работу они знали. Крови не любили, но и не боялись ее. Саблина больше всего поражал их безнадежный скепсис. Ибо бессмертный вывод Экклезиаста: то, что было, это то, что будет, все суета сует и томленье духа, и нет ничего нового под солнцем — так и рвался с уст тех, кто по долгу службы носил небесные мундиры.

Переведясь в Одессу, Саблин по опыту службы в Министерстве внутренних дел знал наверняка, что им должны интересоваться. И он был прав. Как-то зимой два бравых члена Союза русского народа, в просторечии «черных рака», затеяли пьяный дебош в портовой пивной и в пылу проломили голову старику аптекарю. Прибывшие на место происшествия городовые Николаевской части задержали «раков» и доставили их в участок. Те многозначительно хвастались значками Союза и весьма известными жетонами охранного отделения. Шумели и требовали отпустить их. Но Саблин не только не отпустил «раков» восвояси, но, оставив до выяснения дела в участке, распорядился ввиду нехватки места посадить их вместе с уголовниками, чем слегка нарушил служебную инструкцию. Наутро, представ пред насмешливые очи некоего господина в штатском, приехавшего в участок по данному делу, «раки» о своих жетонах не заикались, а тихо сопели разбитыми носами. Этот случай познакомил Саблина с господином Кегичем, который стал проявлять к личности пристава самый искренний интерес. Именно ему позвонил Саблин и предложил честный обмен информацией. За сведения о дагомейской экспедиции он предлагал нелегальную группу.

Валентин решил сдать жандарму банду барона Ядова, громко именовавшего себя анархистом-максималистом. Ядов порядком надоел ему. Этот жулик украшал революционной терминологией обычную уголовщину, которая спесиво именовалась им экспроприацией экспроприаторов. Саблин знал почти все притоны, где гулял Ядов, но не трогал барона до поры до времени. Он подозревал, что этот буревестник давно завербован охранным отделением. В Одессе не было лучшей фигуры для компрометации идей «матери порядка», а жандармы славились по части подобных шуток. Кегич по правилам игры должен был принять какие-то меры к Ядову, дабы не обнаружить его связи с охранкой. А это значило, что кроме получения интересующей его информации Саблин избавился бы на время от бандита.

Кегич, поразмыслив, прикинул, что информация по экспедиции особенного секрета не составляет, а сведения, предложенные к обмену Саблиным, всегда пригодятся его департаменту. Он согласился на сделку и попросил пристава приехать к четырем часам дня в известный ему дом на Александровском бульваре.

Они поняли друг друга с полуслова. Вежливо поздоровались, перекинулись парой светских слов о погоде и новой постановке в Опере. Кегич положил перед собой на стол несколько листков бумаги. Саблин достал из папки свои записки. Вручили из полы в полу. Улыбнулись уголками губ.

— Интересуетесь путешествиями, Валентин Всеволодович? — осведомился Кегич.

— Надоело все, Аркадий Николаевич, а тут приснились мне как-то Пржевальский с Миклухо-Маклаем. Никак, к дальней дороге!

— Да уж. Я тоже как-то грезил Африкой, бурами… Трансвааль, Трансвааль, страна моя! Хотя русские в Африке… — Кегич покачал головой. — И что нам там искать, голубчик вы мой? У нас в Туркестане или на Кавказе почище всякой Африки. Сами знаете!

— Святая правда, Аркадий Николаевич. Однако рыба ищет где глубже…

— Значит, в отставку собираетесь?

— Не исключено.

— Жаль, жаль, Валентин Всеволодович! Кому служить, как не вам! Молоды, талантливы, умны. Правда, возиться со всякой уголовной рванью надоело, наверное? Так ведь можно поменять профиль службы!

Саблин отрицательно покачал головой, указав глазами куда-то на потолок.

— Ах, это! — Кегич улыбнулся. — Здесь Одесса, а не Владикавказ, голубчик. А в Одессе все возможно. Подумайте на досуге, Африка Африкой, а карьера карьерой.

Саблин вежливо обещал подумать и откланялся. Но уже у самых дверей Кегич окликнул его:

— Валентин Всеволодович, милый, чуть не забыл! Память проклятая! Касательно этих самых анархистов. С этого момента убедительно прошу даже в случае каких-либо уголовных инцидентов не вмешиваться. Контроль за их деятельностью я намерен осуществлять лично имеющимися в моем распоряжении средствами.

— Слушаюсь.

«Ядова он уберет, — лениво думал Валентин, трясясь на извозчике, — и слава богу. А ловко мне крючок закинули насчет смены профиля службы! Предложи он то же самое года два назад, я б и клюнул, как барабулька большеротая. А сейчас наживка протухла, не манит!»

Он посмотрел на часы. Было без четверти шесть, и он решил ехать прямо к Красовскому читать полученные от жандарма бумаги.

Александр весь день чувствовал себя вялым и разбитым. До обеда он занимался разборкой книг. С полок вместительного книжного шкафа смотрели на него давние друзья: тисненные золотом синие тома Вальтера Скотта, черные — Фенимора Купера, шоколадно-коричневые потертые томики Пушкина, изящные лондонские издания — Байрона, Китса, Шекспира. На отдельной полке горделиво выстроились, кичась золотыми обрезами, древние: Тацит, Светоний, Катулл. Красовский наугад вытащил книгу в кожаном переплете, раскрыл ее: «Не унывай, пока жив!» — улыбнулся ему со страницы насмешник Петроний.

Савельевна запоздала с обедом по случаю плохой погоды, и вышло кстати, потому что к позднему обеду явился Саблин. Старая кухарка с особым удовольствием хлопотала, накрывая на стол. Быстро расправившись с ее кулинарными произведениями, молодые люди после кофе удалились в комнату Александра. Закурив по сигаре, они расстегнули воротнички и занялись изучением бумаг. Саблин, выпуская кольца дыма, читал:

«Справка, составленная для второго делопроизводства департамента полиции. Отдел общей информации. Четвертого мая сего года на пароходе „Святой Павел“, следовавшем рейсом Кейптаун — Лагос — Марсель — Константинополь — Одесса, прибыли члены франко-русской этнографической экспедиции. Указанная экспедиция, организованная Парижской академией наук, имела сугубо научные цели изучения образа и условий жизни африканских племен, населяющих французские владения в Западной Африке: Дагомею, Нигер, Верхнюю Вольту. Экспедицию возглавлял профессор Парижского университета, доктор философии г. Антуан Дэри. Кроме него принимали участие с французской стороны: ответственный секретарь Парижского географического общества г. Жан-Мари Эглетьер, сотрудники Парижского национального этнографического музея гг. Луи Периноль, Пьер Сегюр, Франсуа Тюссо. С русской стороны в экспедиции приняли участие: действительный член Русского императорского географического общества г. Листопадов П. Ф., гг. В. М. Монго, А. Г. фон Рустен, князь Н. Н. Гагарин, Л. Ю. Дезирелли. Субсидий на их участие в экспедиции Императорским географическим обществом не выделялось, официальных заданий не возлагалось. Все их действия необходимо расценивать как поступки частных лиц. Таможенные правила при пересечении границ империи не нарушались. Багаж осмотрен. Ничего представляющего оперативный интерес не обнаружено».

Далее на отдельном листе был составлен список русских участников экспедиции.

«Листопадов Павел Федорович. Действительный член Русского географического общества. По образованию — филолог-лингвист. Имеет опубликованные научные работы по лингвистике и теории языкознания. Неоднократно участвовал в русских и зарубежных экспедициях. Адрес: Ялта, большая Дворянская улица, собственный дом.

Князь Николай Николаевич Гагарин. Ротмистр лейб-гвардии Уланского Ее Величества полка. Член Парижского охотничьего клуба. Авиатор-любитель. Адрес: С.-Петербург, Мойка, 2.

Виктор Михайлович Монго. Бывший поручик Лейб-гвардии Семеновского полка, два года назад вышел в отставку. Действительный член С.-Петербургского охотничьего общества, коннозаводчик, спортсмен-любитель. Адрес: Имение „Петровское“ Курской губернии, в С.-Петербурге — набережная Фонтанки, 18.

Леонид Юрьевич Дезирелли. До участия в экспедиции служил старшим помощником на пароходе „Меркурий“ (принадлежит русско-французской компании, порт приписки Одесса — Марсель). Адрес: Одесса, Канатный переулок, собственный дом.

Август Генрихович фон Рустен. Врач-хирург. Действительный член Русского географического общества. Неоднократно участвовал в военных экспедициях в Туркестан, Маньчжурию, Китай. Адрес: Гельсингфорс, Морской проспект, 6».

— Веселая компания, Валя. Господа бывалые, отважные. Двоих уж нет, а где остальные?

Саблин подкрутил ус.

— Сдается мне, Сашенька, что твои каникулы будут короткими. Придется вернуться до срока в чухонские пределы.

— Не хочется, ваше благородие. Можно было бы, при одном условии…

Они посмотрели друг на друга.

Саблин прищурился.

— Ну, знаете, адвокат, вы меня удивляете!

— Ничего не попишешь! Вместе варим кашу.

— Да, но…

— Никаких «но». Ты же не допустишь, чтоб твой лучший друг в одиночку увяз в болоте любительского сыска.

— «Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу, утратив правый путь во тьме долины», — меланхолично продекламировал Данте Саблин. — Вообще-то вы пользуетесь запрещенными приемами. Ставка на жалость?

— На благородство! Расчет точен, как в аптеке Бролермана!

— А я не поеду.

— Поедешь.

— Меня на службе не отпустят.

— Можно подумать, что это тебя остановит.

— Мне и здесь хо-ро-шо!

Красовский ядовито усмехнулся:

— Хочешь, Валенька, я скажу, о чем ты сейчас думаешь?

— Изволь.

— О том, друг мой, что неплохо хоть на время оставить в покое дела земные и провести вечерок в «Северной гостинице». Я прав?

Валентин выругался и сильно покраснел.

— Ага! И насчет остального я не заблуждаюсь, господин пристав. Слава богу, знаю вас вот уж двадцать лет. Шутки в сторону, Валя, мне действительно надо ехать назад. Сможешь вырваться хоть на неделю?

Саблин встал, прошелся по комнате.

— Черт тебя раздери! — простонал он. — Упал на мою голову, как божий гнев с небес. Жили, слава богу, тихо, мирно…

— Постреливали только иногда, да? — съязвил Красовский.

— Тихо и мирно, — строго уточнил Саблин, — никаких экспедиций, никакой мистики, никаких драм.

— Ну?

— Черт с тобой!

— Тогда собирайся. В одиннадцать программа в «Северной», а тебе еще надо переодеться.

И снова в душном ароматном сумраке играл скрипач-волшебник Лейба Берман. Саблин помалкивал. Красовский пил вино да разглядывал зал кафешантана. Снова, будто ничего не случилось, сидел у самой эстрады в окружении своих спутников Валерий Мансуров. Заметив в зале Саблина, он устроился так, чтобы видеть одновременно эстраду и пристава. Лениво-грациозным жестом вытащил из вазы розу и стал обрывать лепестки, бросая их в наполненный шампанским бокал.

«Вот бисов эстет», — подумал Красовский.

Всколыхнувший переполненный зал гул приветствовал номер Ларской. Как и прежде, в наступившей тишине запела флейта. Чутко откликнулись ей дальние серебряные колокольчики. Красовский обратил взор к эстраде, но Ларская появилась не там. Улыбаясь, шла она по залу, среди столиков, ступая босыми ногами по мраморному полу. Нежно звенели в такт шагам серебряные запястья. А корону золотых кос венчал зеленый венок вакханки.

Весною листья меняет тополь.

Весной возвращается Адонис из царства мертвых…

Ты же весной куда уезжаешь, моя радость? —

напевала она, вторя тихой флейте.

Весной все наденут нарядные платья,

Пойдут попарно в луга с цветами…

А мне что ж, дома сидеть прикажешь?

На эстраде закружились балерины. Одна за другой вырывались они из хоровода подруг, спускались в зал. Между столиками, занятыми мужской фрачной публикой, скользили как тени нимфы-вакханки в развевающихся одеждах. Ларская, звеня запястьями, приблизилась к столику Мансурова. Он улыбнулся ей. Вскинув над головой тонкие руки, будто пытаясь обнять весь этот густой, пропитанный папиросным дымом и духами воздух, она запела:

Если б я был древним полководцем,

Покорил бы я Эфиопию и персов,

Свергнул бы я фараона и стал бы

Славнее всех, живущих в Египте!

Если б я был ловким вором,

Обокрал бы я гробницу Менкаура,

Накупил бы земель и мельниц и стал бы

Богаче всех живущих в Египте!

«Господи, какая красивая женщина! — подумалось Красовскому. — Красота сама по себе чиста. Никакая грязь не пачкает ее. Красота — это радость. Надо только это понять, и все сразу станет ясно и просто».

Саблин следил за певицей потемневшим взглядом. И она почувствовала этот взгляд.

Если бы я был твоим рабом последним,

Сидел бы я в подземелье

И видел бы раз в год или в два года

Золотой узор твоих сандалий,

Когда ты случайно мимо темниц проходишь,

И стал бы счастливей всех живущих в Египте!

«Счастливей всех живущих в Египте!» — повторил звонкий чистый голос. Ларская взяла из рук Мансурова бокал шампанского с лепестками розы, отпила глоток и вдруг выплеснула остальное вино себе на грудь. Бархатные лепестки прилипли к коже, точно темные сгустки крови. Мансуров протянул руку, чтобы смахнуть их, но вдруг отдернул ее, словно обожженный. Тишину зала разорвали первые робкие хлопки. И вот шквал оваций обрушился на певицу со всех сторон кафешантана. Снова офицеры поднимались из-за столиков. Господа во фраках яростно били в ладони, что-то крича. Отворачиваясь, Ларская вырвалась из плотного кольца окружавших ее мужчин, быстро поднялась на эстраду и скрылась за кулисами. Саблин как-то вымученно улыбнулся и налил себе вина.

«Зря мы сюда пришли, — размышлял адвокат, — надо было мне, идиоту, помнить, что Валька человек влюбчивый и упрямый. Хлопот теперь не оберешься!»

— Давай, Саша, выпьем за отъезд и за удачу в нашем деле! — сказал Саблин. — Будь что будет. И — к черту!