Вопрос, где искать проверенного и надежного нотариуса, у меня даже не возник. Поговорив с Серафимой Сергеевной, я тут же набрала номер лучшей подруги.

— Привет, Варь, не занята?

— Не-а, лежу и тупо перебираю каналы. Знаешь, Лель, я тут пришла к выводу, что по телику смотреть вообще нечего, одни стрелялки, слезные сериалы и передачи типа «вылечи себя сам».

— А ты как?

— Я-то ничего, а вот Серафима отправилась сегодня в магазин и упала в обморок. Теперь в больнице с сотрясением мозга.

— Ничего себе! — присвистнула Варвара. — Вот ведь упрямая старушка, мы же говорили ей, поехали с нами, не стоит вам тут одной оставаться! Но разве такую переспоришь!

— В том-то и дело, — подхватила я, — она как в голову что вобьет, в жизни не свернуть! А сейчас знаешь что придумала? Оформить на меня все свое имущество, включая квартиру в Потаповском и коллекцию кукол. Причем ждать не хочет ни в какую, а собирается сделать это прямо в больнице!

— А что… — протянула Варька, мысль вполне здравая. — Серафима Сергеевна женщина не бедная, одинокая, ей давно стоило подумать о будущем, ведь никто из нас не вечен. А лучшей кандидатуры на кондаревское наследство даже придумать нельзя, ты ведь, Лелька, ей как родная! Так что не сомневайся, все Серафима делает правильно.

— Да я и не сомневаюсь, просто как-то неожиданно. Слушай, Варь, а помнишь, ты говорила, что у твоего соседа сын — нотариус!

— Верно. Костя Истомин, сын Аркадия Михайловича.

— Как ты думаешь, могу я к нему обратиться?

— О чем речь! Он парень хороший и специалист грамотный, а главное — язык за зубами держать умеет. А это, знаешь ли, немаловажное качество для нотариуса. У нас его услугами вся улица пользуется, еще никто не жаловался. Записывай телефон.

— Спасибо, Варь, хоть одна проблема решена! А то у меня просто голова кругом идет. Значит, сейчас договорюсь с нотариусом, а завтра прямо с утра поеду в Потаповский, соберу вещи, документы, потом в магазин, куплю Серафиме воды, фруктов и в больницу.

— Как же ты все это потащишь? — ужаснулась Варька. — На себе, что ли?

— Да ладно, что там тащить, — отмахнулась я, — в крайнем случае такси возьму или Егорку попрошу помочь.

— Не трогай ребенка, у него, между прочим, сессия, — одернула меня подруга, — я сама тебя отвезу. Договаривайся с Истоминым, в девять я буду у твоего подъезда.

— Не надо, Варь, неудобно, заныла я, — ты и так со мной три дня моталась! Что у тебя, своих дел, что ли, нет!

— Неудобно на потолке спать! — хихикнула Варвара. — А помочь любимой подруге стать обладательницей трехкомнатной квартиры в самом центре — это ж святое дело.

Когда на следующее утро я села в припаркованный у моего дома «гелендваген», у Варвары уже был готов план действий.

Значит, так, — решительно заявила она, — сейчас едем в магазин, покупаем воду, соки, фрукты… Ну, все, что обычно в таких случаях носят в больницу, потом в Потаповский, быстренько собираем вещи и документы и летим в больницу. Надеюсь, к двенадцати как раз успеем. Ты с Истоминым договорилась?

— Договорилась, он будет ждать нас у входа в главный корпус. — Я с благодарностью посмотрела на свою неутомимую подругу.

— Спасибо тебе, Варь, не представляю, что бы я без тебя делала…

— Да пропала бы совсем, — с присущей ей скромностью бросила Варька и рванула с места.

Однако, как гласит народная мудрость, человек предполагает, а Бог располагает, вот и в нашем случае жизнь, как обычно, внесла свои собственные коррективы в идеально продуманный Варькой план. Продукты мы купили без проблем в ближайшем к моему дому «Седьмом континенте», зато пробки на Ленинском проспекте значительно осложнили дорогу в центр. Наконец мы выбрались на Большую Якиманку, затем свернули направо на Моховую, со скоростью тридцать километров в час проползли по Покровке, и вот мы почти у цели! На наше счастье, в Потаповском переулке машин почти не было, и Варвара, уставшая от медленной езды, слегка набрала скорость. Она уже включила поворотник, чтобы свернуть к дому Серафимы Сергеевны, когда на проезжую часть выскочила женщина. Возможно, она не увидела нашу машину из-за высокого сугроба, который беспечные дворники насыпали в столь неподходящем месте, а может, попросту поскользнулась на гладкой ледяной дорожке, тянувшейся вдоль всего тротуара. Варвара вскрикнула и ударила по тормозам, «гелендваген» послушно замер. Несколько секунд мы сидели молча, пытаясь прийти в себя от первого приступа страха, потом Варька дрожащим голосом прошептала:

— Лель, выйди, посмотри, как она там.

Понимая состояние подруги, я послушно вылезла из машины. Девушка сидела прямо под нашим капотом, испуганная, перепачканная дорожной грязью, но на первый взгляд целая и невредимая. Я махнула Варваре рукой, давая понять, что ничего смертельного не произошло и можно вылезать, а сама склонилась над пострадавшей.

— Как вы, у вас что-нибудь болит? Может, «скорую» вызвать?

— Н-нет… Вроде ничего не болит, только голова немного кружится, — неуверенно произнесла девушка, — не надо «скорую».

— Подняться сможете?

— Попробую.

— Давайте я вам помогу.

В этот момент из машины наконец-то выскочила Варька. Подхватив девушку с двух сторон, мы поставили ее на ноги. Но стоило нам только отпустить руки, как она тут же зашаталась и, чтобы не упасть, ухватилась за капот.

— Нет, стоять не могу, голова кружится и в глазах мушки, помогите мне добраться до скамейки.

— Да, плохо дело, глядя на меня, — вздохнула Варька, — а я-то обрадовалась, что отделалась легким испугом, но, видать, больницы не миновать. — Потом она повернулась к пострадавшей и громко проговорила: Даже не надейтесь, мы не бросим вас замерзать на лавочке, а отвезем к доктору. — Лель, помоги посадить ее в машину.

В машине мы узнали, что нашу пострадавшую зовут Анастасия Ларионова, ей двадцать пять лет, живет она в городе Самаре и в Москву приехала только вчера. Пока Настя рассказывала о себе, мы с Варькой с интересом разглядывали нашу новую знакомую. Несмотря на явный налет провинциальности и простую, даже скорее бедную одежду, девушка была очень хороша собой. Аккуратный носик, высокие скулы, большой чувственный рот. Широко поставленные серо-зеленые глаза смотрели чуть настороженно, а под бесформенным китайским пуховиком угадывалась хорошая фигура. Во время разговора она стянула с головы черную самовязаную шапочку, и по плечам рассыпалась копна блестящих каштановых волос. «Любопытно, чем такая красотка занимается в Самаре? — невольно подумала я. — С ее внешностью она могла бы блистать на подиуме или, на худой конец. сниматься в рекламе». Варвара, видимо, тоже по достоинству оценила внешние данные бедной провинциалки, я заметила, каким внимательным взглядом она скользнула по ее хорошенькому личику и роскошным волосам.

— Теперь вы понимаете, что нет никакого смысла везти меня в больницу, — беспомощно глядя на нас, проговорила Настя, — я ведь не москвичка, со мной там даже разговаривать ни кто не будет.

— За деньги очень даже будут, — усмехнулась Варвара.

— Но у меня нет денег, — растерянно пробормотала девушка, — только на обратный билет.

— Не волнуйся, я заплачу! Ведь ты упала под мои колеса…

— Нет, пожалуйста, не надо! — взмолилась Настя. — Я ненавижу больницы. И вообще, мне гораздо лучше. Когда сижу, голова совсем не кружится, и мушки из глаз пропали.

— А ты не врешь? — на всякий случай переспросила Варька, которую совершенно не радовала перспектива провести полдня в больнице.

— Нет, что вы, не вру! — закивала Настя. — Если вам не трудно, отвезите меня на вокзал, пожалуйста, я домой поеду.

— Куда домой, в Самару? Прямо сейчас? — Я удивленно приподняла брови. — Об этом не может быть и речи. Тебе необходимо отлежаться, а если головокружение не пройдет, то показаться врачу. Вдруг у тебя сотрясение мозга? Ты в Москве где остановилась?

— Нигде, — пролепетала девушка.

— Как нигде? Но ведь ты где-то ночевала?

— На Курском вокзале, в зале ожидания.

— Все ясно, — обреченно вздохнула я и посмотрела на часы. Маленькая стрелка приближалась к одиннадцати, до встречи с нотариусом оставалось чуть больше часа. Правильно истолковав мой вздох, Варвара приняла неожиданное решение.

— Так как время нас уже поджимает, поступим так, — тоном, не терпящим возражений, проговорила она, — ты, Настя, сидишь в машине, мы в ускоренном темпе собираем вещи и документы Серафимы, потом закидываем Ольгу в больницу и едем ко мне! Мой сосед Аркадий Михайлович — отличный невропатолог, он тебя и осмотрит, и, если надо, лекарства дает. И только после этого я со спокойной душой отвезу тебя на вокзал. Ну, как вам такой план?

И, не дожидаясь ответа, Варька рванула с места. Мы с Настей все еще осознавали сказанное а она уже парковалась у подъезда Серафимы Сергеевны.

Поднимаясь пешком на четвертый этаж, я не удержалась от замечания:

— Какая же ты все-таки, Варвара, легкомысленная. Везешь в дом незнакомого человека, а если она мошенница или воровка?

— Да ладно тебе, Лель, — беззаботно отмахнулась Варька, совершенно же безобидная девчонка. Просто попала в сложную ситуацию. В чужом городе, без денег, без крыши над головой, а тут еще чуть под машину не угодила! Не бросать же ее одну на улице!

— Не знаю, я бы на твоем месте не рисковала, береженого, как говорится, Бог бережет!

— О каком риске ты говоришь, Лелечка? — засмеялась Варька. — Сегодня же вечером посажу нашу красавицу на поезд Москва — Самара, и поминай как звали.

— Ты хоть в доме ее одну не оставляй! — понимая, что спорить дальше бесполезно, вздохнула я и полезла в сумочку за ключами. Но, пока я рылась по всем кармашкам в поиске нужной связки, дверь в квартиру Серафимы Сергеевны неожиданно распахнулась, и на пороге показался Леонид Кашин.

— Леня! — почти в один голос воскликнули мы с Варварой. — Ты нас чуть заиками не сделал! Предупреждать надо!

— Извините, ради бога, — смущенно и, как мне показалось, слегка испуганно пробормотал сосед, — я никак не ожидал вас тут увидеть.

— Погоди, а что ты тут делаешь? — наконец опомнилась я. — И откуда у тебя ключи от квартиры?

— Ключи? — Ленечкины глаза подозрительно забегали, и он отвел от меня взгляд. — Это ключи Александры Сергеевны, мне дала их тетя Сима, за день до похорон. Просила, пока вы ездите по делам, раздвинуть стол, расставить стулья…

— Понятно, — протянула я. Ответ Ленечки меня вполне удовлетворил, я отлично помнила, что, когда мы вернулись из ритуальной конторы, обеденный стол был раздвинут и стоял посредине большой комнаты, не понравилась мне странная реакция Кашина, встречей с нами он был явно огорчен и раздосадован.

Судя по всему, Варваре поведение соседа тоже показалось подозрительным. Она сделала шаг вперед, тем самым преграждая путь Леониду, по-прежнему стоящему в дверях, и, осмотрев его с ног до головы, спросила:

— Ну а сейчас-то ты что делал в квартире, снова мебель двигал?

— Не-е, — замотал головой Кашин, отступая назад под мощным напором Варвары, — я просто хотел проверить…

— Проверить что?

— Серафиму Сергеевну. Она второй день не заходит и на мои звонки не отвечает. Вот я и подумал, вдруг что случилось…

Сжалившись над несчастным соседом, который, похоже, правда зашел в квартиру к Кондаревым исключительно из благих соображений, я оттеснила в сторону Варьку и, улыбнувшись Кашину, проговорила:

— Не волнуйтесь, Леонид, с Серафимой Сергеевной все будет в порядке. Она сейчас в больнице, но серьезных опасений нет. Мы как раз приехали собрать ей кое-какие вещи.

— Ах вот оно что, — покачал головой Кашин, — тогда передавайте ей от меня большой привет, он бочком протиснулся мимо Варвары, стараясь не смотреть на нее, и, только оказавшись на лестничной клетке, облегченно вздохнул, — пусть скорее выздоравливает! Я буду без нее скучать.

Закрыв дверь за соседом, бдительная Варька заметила:

— А ключики-то от квартиры утащил с собой. Лель, может, надо было забрать?

Не я давала, не мне и забирать, — отрезала я, — пусть хозяйка с ним сама разбирается.

Наши дальнейшие сборы прошли без неожиданностей. Все необходимые для нотариуса документы, как и обещала Серафима Сергеевна, мы нашли в верхнем ящике комода. Сложив вещи в небольшую дорожную сумку, мы в спешке покинули квартиру Кондаревых, до встречи с Константином Истоминым оставалось полчаса.

Первую ночь в больнице Серафима Сергеевна почти не спала. Виной тому была неудобная казенная кровать и дурные мысли, которые постоянно лезли ей в голову. Правильно ли она делает, открывая семейную тайну человеку не из рода Кондаревых? Как Леля отнесется к услышанному, поверит ли? Не покажутся ли ей события почти столетней давности вымыслом и фантазиями выжившей из ума старухи? Эти вопросы мучили Серафиму и не давали заснуть, только под утро ей удалось забыться чутким, тревожным сном.

Пока мы добирались до Страстного бульвара, где располагалась 24-я клиническая больница, погода резко ухудшилась. Солнце закрыли серые, тяжелые тучи, повалил снег. И, как это обычно бывает в плохую погоду, и так забитый машинами центр встал.

— Судя по навигатору, до больницы осталось метров двести — двести пятьдесят, — без энтузиазма глядя на глухую пробку, заметила Варвара, — но одному богу известно, когда мы туда доберемся. Лель, тебе стоит вылезти и идти пешком.

— Я думала, ты меня проводишь, — с нескрываемым сожалением проговорила я, — как же мы с Истоминым узнаем друг друга?

— Я сама так думала, но видишь, что вышло, — и Варька беспомощно развела руками. — Будем надеяться, что у центрального входа в больницу не толпятся молодые интересные нотариусы, одетые по последнему писку моды.

Все оказалось куда хуже, чем предполагала Варвара. На лестнице у главного входа в 24-ю клиническую больницу не было вообще ни души. «Ушел! — с ужасом подумала я. — Не подождал и ушел! А время-то всего двадцать минут первого! Тоже мне, хороший знакомый! Сейчас же позвоню Варваре и нажалуюсь на хваленого соседа». Но не успела я достать из сумочки мобильный, как тяжелая деревянная дверь центрального входа распахнулась и на крыльцо выскочил взъерошенный молодой человек.

— Вы Ольга? — почти выкрикнул он, останавливаясь в шаге передо мной. — Ольга Погодина?

— Ольга, — облегченно вздохнув, кивнула я, — а вы, видимо, Константин Истомин, нотариус?

— Точно, — на лице Варькиного соседа расплылась широкая мальчишеская улыбка. — Очень приятно познакомиться, — он протянул мне правую руку для приветствия, а левой попытался слегка пригладить взлохмаченные волосы. Тут я обратила внимание, что его дорогое кашемировое пальто расстегнуто, шелковый шарф вот-вот готов упасть на занесенное снегом больничное крыльцо, а дышит он так, будто только что пробежал стометровку.

— Константин, вы куда-то спешите, — не удержалась я от не слишком корректного вопроса, — или за вами гонятся?

— Нет, что вы, — смущенно пробормотал молодой человек, ковыряя талый снег носком дорого ботинка, — это я вас по больнице искал.

— Меня? По больнице? Но зачем?

— Я опоздал! — загробным голосом произнес Истомин. — Опоздал на целых десять минут и решил, что вы не дождались меня и ушли.

— Вот оно что, — рассмеялась я, — оказывается, мы оба с вами не слишком пунктуальны. Не расстраивайтесь, мое опоздание в два раза больше!

— Вам можно, вы клиент! — без тени иронии произнес молодой нотариус. — А мне положено приходить на встречу вовремя!

«Эх, — с сожалением подумала я, — и куда потом девается это рвение и энтузиазм, скорее всего, проходят вместе с молодостью…» Но сейчас Константин смотрел на меня такими виноватыми глазами, что я невольно почувствовала к нему искреннюю симпатию. — На первый раз я вас прощаю, — улыбнулась я, — пойдемте, не будем заставлять Серафиму Сергеевну нервничать…

Домой Павел Петрович Кондарев больше не вернулся. Он, как и миллионы других граждан Российской империи, попал в безжалостные жернова Октябрьской революции. Пелагея еще долго ждала мужа, полагаясь скорее на чудо, чем на здравый смысл. И только спустя год она смирилась с потерей, надела траур, заказала молебен за упокой души раба Божьего Павла и стала учиться жить одна. Беспорядки, разгул преступности, анархия — молодая республика переживала тяжелые времена, и это не могло не коснуться семьи Кондаревых. От целого дома им остались только три комнаты, приемная, кабинет и примыкающая к кабинету комната отдыха. Имущество и ценные вещи были в основном разграблены или поменяны на хлеб. Помощи ждать было неоткуда. Чтобы прокормить двух дочерей и самой не умереть с голоду, Пелагее пришлось выйти на работу. Ее золовка, младшая сестра Павла Петровича, была замужем за помощником наркома, и тот пристроил Пелагею в Народный комиссариат путей сообщения секретарем. Жизнь потихоньку входила в свое русло, Пелагея Филипповна успешно трудилась на ниве железнодорожных перевозок, девочки росли, о семейной тайне Кондаревых никто не вспоминал. В комиссариате вокруг статной, яркой Пелагеи Филипповны вилось много ухажеров, но второй раз замуж она так и не вышла. То ли потому, что слишком дорожила памятью своего покойного мужа, а может, просто боялась, как отнесется ее младшая дочь к новому избраннику.

Из капризного, нелюдимого ребенка Аннушка превратилась в сложного, замкнутого подростка, она стеснялась и всячески избегала чужих людей и могла неделями не выходить из дома. Весь круг ее общения сводился к матери, которая целыми днями пропадала на работе, и старшей сестре. Поэтому именно Елена стала для Аннушки самым близким другом и единственным мостиком во внешний мир. Сестры хорошо ладили между собой. Живая болтушка Леночка будто не замечала странностей младшей сестры, не смеялась над ней, не смотрела с жалостью, как это обычно делала Пелагея, а разговаривала на равных, как с лучшей подругой, и посвящала во все свои сердечные тайны. «Теперь я могу без страха смотреть в будущее, — наблюдая над склонившимися друг к другу темными головками, думала Пелагея, — я правильно воспитала свою девочку, она никогда не бросит младшую сестру».

Долгое время жизнь в женском царстве Кондаревых текла тихо-мирно, без особых событий. Из-за странностей младшей дочери Пелагея оберегала свой тесный мирок от посторонних, ей даже начало казаться, что так будет всегда: она, девочки, тихие вечера с книжкой и воскресные прогулки по Арбату и Пречистенке. Постоянно озабоченная здоровьем и настроением Анны, Пелагея просто не заметила, как выросла и похорошела ее старшая дочь. Еще в детстве Елена отличалась яркой, запоминающейся внешностью, а к своим девятнадцати и вовсе превратилась в писаную красавицу с роскошными каштановыми волосами, тонкой талией и высокой грудью. Как-то раз, забежав на работу к матери за забытыми дома ключами, в одном из длинных коридоров комиссариата она столкнулась с Сергеем Христофоровичем Левицким, дворянином, офицером инженерных войск, а ныне помощником народного комиссара путей сообщения. Тридцатилетний холостяк сразу обратил внимание на молодую симпатичную посетительницу и уже к вечеру этого дня знал о ней все. Пелагея Филипповна как могла противилась браку дочери с Сергеем Левицким. Она была не в восторге от дворянского прошлого будущего зятя, а его большевистское настоящее пугало ее еще сильнее. Однако обычно послушная и неконфликтная Леночка проявила присущее всем Кондаревым упрямство и, невзирая на недовольство матери, дала согласие своему высокопоставленному избраннику. Пелагее ничего не оставалось, как только смириться с выбором дочери, но в обмен на свое благословение она поставила жениху и невесте единственное условие — Елена и все ее дети должны носить фамилию Кондаревы. Потомственный дворянин Левицкий не задумываясь дал согласие, его совершенно не волновали капризы взбалмошной тещи, но, будучи по натуре человеком практичным и дальновидным, он прекрасно понимал, что в молодой Российской республике его детям будет куда легче выбиться в люди с простой фамилией Кондаревы.

Жить молодые стали отдельно, в квартире, выделенной Сергею Христофоровичу Народным комиссариатом путей сообщения, которая, к всеобщей радости, находилась в Кривоколенном переулке, всего в пяти минутах ходьбы от Потаповского. Новоиспеченный зять много работал, пропадая на строительных объектах с раннего утра до позднего вечера, и поэтому никогда не препятствовал общению молодой жены с родственниками. Самые страшные опасения Пелагеи Филипповны не подтвердились, с замужеством Елены связь между девочками не прервалась, они по-прежнему часто общались и были близки. Однако со временем она стала замечать во взгляде старшей дочери некую надменность и высокомерие, будто замужество еще больше вознесло ее над младшей Аннушкой. Спустя пару лет Пелагея была вынуждена признать: брак с Левицким сильно изменил Елену, сделал ее более жесткой, расчетливой и высокомерной. Но, как любая мать, она во всем винила нелюбимого зятя, искренне надеясь, что это никак не отразится на несчастной Аннушке, обожающей старшую сестру.

В 1936 году у Сергея и Елены родилась дочь, девочку назвали Серафима, а спустя четыре года в их семье снова случилось пополнение, на свет появилась Александра. Сергей Христофорович сдержал данное теще слово, обе его дочери носили фамилию Кондаревы. Маленькие дети отнимали много времени и сил, и, если бы не помощь всегда безотказной младшей сестры, Елене пришлось бы туго. Не имея собственных детей, Анна вложила в племянниц всю свою нерастраченную любовь и нежность, дни напролет она проводила в квартире в Кривоколенном, приходя домой только ночевать.

— Совсем ты ее избалуешь, — ворчала Пелагея Филипповна, видя, какой измученной порой возвращается Анна, — небось опять, пока девчонки спали, квартиру Ленке драила. Анна виновато опускала глаза и тихо, себе под нос, шептала:

— Подумаешь, полы помыла и ужин приготовила, мне же не трудно… Да и кто ей еще поможет, кроме родной сестры…

— Дурочка ты моя безотказная, — вздыхала Пелагея, гладя дочь по склоненной голове, — устроилась бесплатной нянькой и рада-радешенька! И что там о себе Елена возомнила?

В ответ Анна только улыбалась, она-то точно знала, что между сестрами не может быть счетов и, если помощь понадобится ей, Елена не задумываясь бросится на выручку… Сергей Христофорович Левицкий по-прежнему трудился в Народном комиссариате путей сообщения. За долгие годы службы он значительно продвинулся по служебной лестнице и к июню 1941 года отвечал за ремонт и реконструкцию железных дорог на Урале. В самом начале войны он получил личный приказ Лазаря Моисеевича Кагановича обеспечить эвакуацию основных оборонных предприятий столицы на Урал. Перед тем как надолго покинуть Москву, предусмотрительный Сергей Христофорович отправляет всю свою семью в Ташкент.

Пелагея сидела в кресле, плотно сжав губы и сложив руки на груди, вся ее поза говорила о том, что дальнейшее продолжение разговора бессмысленно. Она исчерпала все аргументы и теперь только молча наблюдала, как обе дочери бегали по комнате, размахивали руками и пытались заставить ее бросить дом!

— Почему ты упрямишься, мама? Ну почему? — почти кричала Елена, покачивая на руках годовалую Сашеньку, — оставаться тут одной полнейшее безумие! Со дня на день Москву могут начать бомбить! А вдруг с тобой что-то случится? Кому тогда будут нужны твои сервизы и столовое серебро?

— Тише, оглашенная, ребенка разбудишь, — шикнула на нее мать.

А сама невольно усмехнулась. «Много лет назад в этой же комнате и точно такими же доводами я пыталась остановить Павла… Но, видимо, это фамильная черта Кондаревых, все время поступать по-своему…»

— Мамочка, — заныла под ухом Анна, — ну мамочка, не оставляй меня одну! Мне будет страшно и одиноко в чужом, незнакомом городе… Я без тебя пропаду!

— Не волнуйся, не пропадешь, — Пелагея привычным жестом погладила по голове примостившуюся на подлокотнике кресла Аннушку, — Елена позаботится о тебе, — она решительно встала и направилась в свою комнату. Проходя мимо старшей дочери, Пелагея обронила: — Отдай ребенка Аннушке и пойдем со мной. Нам надо серьезно поговорить…. Наедине.

Спустя почти час Елена вышла из комнаты матери, вид у нее был важный и слегка таинственный. Забрав у Аннушки ребенка, она, точно как Пелагея, погладила сестру по голове и ласково проговорила: — Не волнуйся, Нюсенька, теперь я буду о тебе заботиться! Обещаю, ты никогда не останешься одна. А теперь собирайся, завтра ровно в восемь за тобой приедет машина.

Аннушка доверчиво прижалась щекой к теплой руке Елены и тихо заскулила, ее не отпускало предчувствие, что она покидает родной дом навсегда…

Когда входная дверь за Еленой захлопнулась, Пелагея Филипповна позвала к себе младшую дочь, им тоже предстоял долгий и серьезный разговор…

Электронные часы в больничном коридоре уже показывали двенадцать минут первого. «Странно, это совсем не похоже на Ольгу, — меряя шагами палату, размышляла Серафима Сергеевна, — она никогда никуда не опаздывает. А вдруг что-то случилось с Максом? Или, не дай бог, с детьми! Нет, не может быть… Леля бы давно позвонила! Скорее всего, ей не удалось найти нотариуса… и она вообще сегодня не приедет. Серафима легко могла бы достать мобильный, который постоянно лежал у нее в кармане халата, и сама набрать Лелин номер, но она не любила лишний раз тревожить девочку по пустякам и надоедать ей звонками. В половине первого Серафима Сергеевна устала мерить шагами больничный коридор и в изнеможении опустилась на кровать, она окончательно убедила себя, что сегодня уже никто не придет. Именно в этот момент дверь распахнулась, и в палату влетела Леля в сопровождении молодого симпатичного человека. — Тетя Симочка, дорогая, простите нас, ради бога, — я бросила на пол сумку с вещами и облегченно вздохнула, — мы до вас еле добрались. На улице страшный снегопад, поэтому весь центр стоит. Я опоздала аж на двадцать минут, спасибо Косте, что дождался. Кстати, разрешите представить, Константин Истомин, нотариус.

Константин подошел поближе к кровати и склонил голову в вежливом поклоне.

— Очень, очень приятно, — улыбнулась Серафима, — а я грешным делом подумала, что ты сегодня уже не приедешь!

— Скажете тоже, не приеду! — обиженно воскликнула я. — Вот смотрите, в этой сумке все, что вы просили: — халат, сорочка, полотенца. В пакете сок, вода, фрукты….

— Погоди, Лелечка, — прервала меня Серафима Сергеевна, — а где документы?

— Не волнуйтесь, тут ваши документы, — и я достала из бокового кармашка черную дерматиновую папку.

— Тогда не будем тянуть время, — оживилась Серафима, — приступим сразу к делу. — Константин… извините, не знаю, как вас по отчеству.

— Аркадьевич, но можно просто Костя.

— Ну уж нет, упрямо покачала головой Серафима Сергеевна, — вы сейчас лицо официальное, так что никаких фамильярностей. — Берите стул, Константин Аркадьевич, и присаживайтесь поближе.

После того как все расселись, а соседка по палате Катенька вежливо удалилась в коридор, Серафима Сергеевна полезла в тумбочку, извлекла оттуда вдвое сложенный листок и протянула его Истомину.

— Вот! Я тут кое-что набросала на досуге, посмотрите, пожалуйста!

Лист формата А4 был весь исписан мелким, аккуратным почерком. Серафима Сергеевна составляла завещание целое утро и сейчас очень волновалась, все ли она учла, не забыла ли что-то важное. Истомин внимательно прочел документ до конца, подозрительно хмыкнул и начал читать сначала.

— Что-то не так? — насторожилась Серафима Сергеевна. — Скажите прямо, Константин Аркадьевич, вас что-то смутило?

— Не то чтобы смутило, — молодой нотариус слегка замялся, видимо, подбирая нужные слова, — в целом документ составлен неплохо, но есть кое-какие неясные моменты. Вы не против, если перед тем, как удостоверить данное завещание, я задам вам несколько вопросов?

— Задавайте, конечно, — с готовностью закивала Серафима, — все должно быть сделано правильно, строго по закону, чтобы потом у Лели не возникло никаких проблем.

— Отлично! Тогда сначала уточним формальности. Я правильно понял, что вы хотите составить завещание в пользу одного человека, Ольги Александровны Погодиной, с которой не состоите в кровном родстве?

— Верно! А что, это противоречит закону?

— Нет, вы имеете полное право завещать имущество кому угодно, просто хотелось заранее выяснить, нет ли у вас родственников, которые впоследствии могут оспорить данный документ?

— На этот счет, уважаемый Константин Аркадьевич, можете быть совершенно спокойны. После смерти Сашеньки я осталась одна-одинешенька на всем белом свете и с прискорбием могу констатировать, что на мне знаменитый род купцов Кондаревых прервется.

В этот момент в палату влетела молоденькая сестричка. Оглядев всех собравшихся, а потом бросив взгляд на пустую кровать, она в недоумении спросила:

— Я что-то не поняла, кому тут помощь нужна, вам?

— Нет, — замотала головой Серафима, — с чего вы взяли?

— Так у вас интерком сработал. — Сестричка проворно подскочила к кровати Серафимы Сергеевны и, отодвинув в сторону подушку, удовлетворенно закивала, так я и думала! Тут кнопка барахлит, достаточно слегка дотронуться или резко подвинуть кровать, как идет вызов на сестринский пост.

— Но мы тут ничего не трогали, а если и тронули, то не нарочно, — с извиняющейся улыбкой проговорила Серафима, — так что вы на нас, деточка, не ругайтесь.

— Ладно, бабуль, — отмахнулась сестричка, — я ж понимаю, что вы тут ни при чем, это все наши горе-техники. Их ведь неделями не дозовешься, а мы бегай по каждому ложному вызову.

Она отключила вызов и, бросив быстрый заинтересованный взгляд в сторону Истомина, покинула палату.

— Ну так что, продолжим? — дождавшись, пока за сестричкой закроется дверь, предложил Константин. — В завещании говорится, что вы, Серафима Сергеевна, оставляете Ольге квартиру в Потаповском переулке, всю находящуюся там обстановку, два обеденных сервиза кузнецовского фарфора, столовое серебро и коллекцию кукол. Верно?

— Да, все точно, — утвердительно кивнула Серафима.

— А вот дальше начинается самое любопытное. Вы пишете, что также завещаете Ольге Погодиной любые предметы или ценные вещи, находящиеся в квартире и имеющие отношение к семье Кондаревых. — Нотариус оторвался от чтения и вопросительно взглянул на Серафиму. — В этом месте совершенно не понятно, что именно вы имеете в виду. Надо бы уточнить поподробнее. А то вдруг у вас там клад зарыт? — даже попытался пошутить он.

— Ну… клад не клад, — задумчиво протянула Серафима, не глядя в глаза Истомину, — но мне, как последней представительнице рода Кондаревых, хочется завещать Ольге не только квартиру и коллекцию кукол, но и наши семейные тайны. Как говорится, у каждой приличной семьи есть свой скелет в шкафу, вот как раз его-то я и хочу завещать Ольге.

— Хорошо, — после минутного раздумья произнес нотариус, — думаю, что я смогу учесть этот момент в завещании.

— Спасибо, Константин Аркадьевич, — расплылась в довольной улыбке Серафима, — я в вас ничуть не сомневалась. — Когда теперь все будет готово?

— Надеюсь, сегодня, часикам к шести. А сейчас я убегаю. Если мы хотим подписать завещание сегодня, мне надо успеть до трех часов попасть в нотариальную контору. Это, — Истомин помахал в воздухе черновиком, — я забираю с собой.

Он подхватил чемоданчик и, раскланявшись, стремительно выбежал в коридор. Серафима удовлетворенно потерла руки.

— Ну все, официальная часть дела позади, теперь осталось самое главное. — Она поправила подушки и, усевшись поудобнее, таинственно произнесла: — А знаешь ли ты, милая, что разговоры про скелет в шкафу — вовсе не бредни выжившей из ума старухи? Тайна семейства Кондаревых действительно существует.

— Тетя Сима, перестаньте! — тут же вскинулась я. — Никто и не считает вас выжившей из ума старухой. Вы еще молодым фору дадите.

— Да ладно тебе, деточка, оправдываться, — с улыбкой отмахнулась Серафима, — на твоем месте я подумала бы именно так. А теперь садись поближе и слушай… и Серафима Сергеевна окунулась в воспоминания многолетней давности…

— В июне 1941 мне исполнилось шесть, поэтому войну и эвакуацию я запомнила плохо. Однако некоторые события ярко врезались в детскую память. Вот мы с тетей Аней, маминой младшей сестрой, идем по шумной, оживленной улице. Она катит коляску с Сашенькой, а я плетусь рядом. Жара, нестерпимо печет солнце, и хочется пить.

— Погоди, Симушка, — ласково приговаривает Анна, беря меня за руку, — сейчас придем домой и я дам тебе целую кружку компота.

В Ташкенте я мало помню маму. Молодая, красивая, бойкая, она целыми днями пропадала на каких-то общественных работах, нами с сестрой занималась Аннушка. Жили мы на улице Карла Маркса, в трехэтажном деревянном доме, куда поселили эвакуированные семьи руководящих работников Народного комиссариата путей сообщения. Небольшая скромная комната с тремя железными кроватями, старинное потрескавшееся зеркало на стене, глиняные кувшины и не покрытый скатертью деревянный стол, на котором стоит большая стеклянная ваза с ярко-желтым урюком. Вот, пожалуй, и все, что я помню из ташкентской жизни. Хотя нет, еще жара, липкая, изнуряющая жара. Чтобы как-то заснуть, Аннушка мочила простыни и развешивала их по комнате. Маленькая Саша часто плакала по ночам, и тогда Анна брала ее на руки и пела колыбельные, именно под эти колыбельные прошло мое военное детство.

Шел декабрь 1944 года. Настроение вокруг было приподнятое, все только и говорили о скором конце войны, большинство наших соседей уже вернулись в Москву. Я ждала, что со дня на день мы тоже начнем собираться домой. Но вдруг случилось страшное: Аннушка заболела тифом. Бросив нас с сестрой на соседку, мама дневала и ночевала в больнице, но все оказалось напрасно… В Москву мы уехали втроем. А дома нас ждала новая беда, бабушка Пелагея лежала в больнице и была очень плоха. Врачи разводили руками, удивляясь, как могла обыкновенная простуда сломить пережившую бомбежки, голод и холод стойкую женщину. Однако бабушка таяла на глазах, кашель с каждым днем усиливался, начался бронхит, и вскоре врачи диагностировали двустороннее воспаление легких. Отягощающими факторами были преклонный возраст Пелагеи Филипповны и сильнейшее истощение организма. Лечащий врач посоветовал близким готовиться к самому худшему. Сашенька тогда была совсем маленькой, а меня мама часто брала с собой в больницу. Она подолгу сидела возле кровати Пелагеи Филипповны и держала ее за руку. Помню, бабушка почти все время спала, а в редкие минуты бодрствования они о чем-то тихо переговаривались с мамой. В их разговоре часто звучало имя Аннушки… Думаю, Елена пожалела чувства умирающей матери и не стала рассказывать ей правду. Пелагея Филипповна Кондарева не дожила до победы ровно месяц, она умерла в апреле 1945-го, так и не узнав о кончине своей любимицы…

Сразу после похорон бабушки мама настояла на том, чтобы мы переехали в Потаповский. Отец не спорил, ему было все равно, где ночевать, он целыми днями пропадал на работе. Во время Великой Отечественной войны европейская часть сети железных дорог была почти полностью разрушена, и поэтому Министерство путей сообщения работало в авральном режиме. В тяжелые послевоенные годы папу мы почти не видели дома, зато регулярно получали его министерский паек, что позволяло жить нам гораздо лучше многих соседей. Наша дальнейшая с Сашенькой судьба сложилась не слишком счастливо. Неудачное замужество, развод и как результат возвращение в старую квартиру в Потаповском переулке. Честно говоря, мне не хочется ворошить прошлое, тем более что эти годы, полные слез и несбывшихся надежд, не имеют никакого отношения к моему дальнейшему рассказу, поэтому я сразу перепрыгну в семидесятые, когда на семьдесят восьмом году жизни от инфаркта скончался мой отец Сергей Христофорович Левицкий. Мама тяжело переживала потерю мужа, с которым прожила долгую, счастливую жизнь. В один день она постарела лет на десять, совершенно потеряла вкус к жизни и, хотя была младше мужа на целых одиннадцать лет, стала все чаще задумываться о смерти. Об этом я догадалась совершенно случайно, после одного странного разговора, состоявшегося у нас с мамой однажды вечером.

Александра, как обычно, пропадала в консерватории, я возилась у себя в комнате с новой куклой, купленной по случаю на блошином рынке. Мама неслышно вошла в комнату и тихо опустилась в кресло возле моего стола.

— Чего не спишь? — Я оторвалась от работы и взглянула на бледное, с красными от частых слез глазами лицо матери.

— Да что-то не спится, — вздохнула она.

— Хочешь, чайку попьем? Сашка с подружками после консерватории в ресторан собиралась, чей-то день рождения отмечать. Так что дома будет не раньше полуночи.

— Вот и хорошо, — неожиданно оживилась мама, — мне давно надо было поговорить с тобой тет-а-тет об одном очень серьезном деле. Иди, ставь чайник, я сейчас приду.

Я заварила чай, достала сахарницу, вазочку с конфетами и даже успела съесть парочку, когда наконец-то на кухню вошла мама. Вид у нее был довольно странный, в одной руке она держала шкатулку с фамильными драгоценностями, а другой бережно прижимала к себе Элизабет, мою первую фарфоровую куклу, принадлежащую когда-то еще бабушке Пелагее.

— Помнишь, Симочка, что это за кукла, — усевшись рядом и взгромоздив тяжелую шкатулку на стол, спросила мама.

— Еще бы не помнить! — усмехнулась я. — Это память о бабушке и наша семейная реликвия, которую следует беречь как зеницу ока! — тут же выпалила я часто повторяемые мамой слова. — Никогда не забуду взбучку, которую ты мне устроила в четвертом классе, когда я потащила Элизабет в школу, похвастаться перед девчонками.

— Верно, а сегодня пришло время раскрыть тебе истинную тайну этой старинной куклы, — мама положила Лизу ничком на кухонный стол и аккуратно раздвинула пышные золотые кудри. — Взгляни вот сюда. Знаешь, что это?

— Мам, таким вопросом ты меня просто обижаешь! Всю свою сознательную жизнь я занимаюсь фарфоровыми куклами. Это клеймо, клеймо Французского мастера ХІХ века Жюля Николаса Стейнера.

— Не спеши, Симочка, — каким-то загадочным тоном произнесла мама, — приглядись повнимательнее.

Заинтригованная, я придвинула к себе Элизабет, достала из кармана домашнего халата лупу, которую часто использую в работе, и принялась скрупулезно изучать фарфоровый затылок.

— Тут какие-то цифры, — наконец проговорила я, — и они никак не связаны с клеймом великого мастера. Странно, но я раньше никогда их не замечала. Что это, мам?

— Это, девочка моя, код сейфа!

— Какого сейфа? — недоуменно переспросила я. — Да у нас сроду не было никакого сейфа!

— Зря ты так думаешь, — усмехнулась мама. — Род купцов Кондаревых был одним из самых известных и зажиточных в Москве. Собрание редких книг да кое-какие украшения, доставшиеся мне от матери, — это лишь малая часть состояния, принадлежавшего нашей семье. Накануне Октябрьской революции твой дед изготовил на собственном заводе сейф и перед отъездом в Петроград спрятал в него часть фамильных ценностей. Долгое время о существовании сейфа знали всего два человека: сам дед и бабушка Пелагея. И только в начале войны, накануне нашего отъезда в Ташкент, мама решилась открыть мне эту семейную тайну. Тогда же она показала секретный код, спрятанный на фарфоровой головке Элизабет, и дала вот этот ключ, — Елена открыла шкатулку и достала золотой узорчатый ключик, висевший на толстой витой цепочке.

— Вот это да! — не смогла сдержать я рвущиеся наружу эмоции. — Ты хочешь сказать, что сокровища Кондаревых так никто и не нашел? И они до сих пор где-то в доме?

— Именно! — покачала головой мама. — Твой дед Павел был на редкость умным и дальновидным человеком, он спрятал сейф так, что, по словам бабушки Пелагеи, найти его мог только Кондарев, его истинный наследник.

— Где же наш хитрый дед спрятал семейные сокровища? — От нетерпения я даже запрыгала на стуле.

— Этого я, к сожалению, тебе сказать не могу, — трагическим шепотом проговорила мама, потому что не знаю…

— Как не знаешь? — На меня словно вылили ушат холодной воды. — Неужели бабушка Пелагея не рассказала тебе, где именно спрятан сейф?

— Нет… Она только сказала, что мы сможем найти его вместе с Анной.

— Как же так, мама! — удивленно воскликнула я. — Надо было расспросить бабушку поподробнее. Не ломать же все стены подряд!

— Возможно, — пожала плечами мама, — но, честно говоря, мне тогда было не до семейных тайн, немцы подходили к Москве, на моих руках — двое маленьких детей и Анна, которая сама как ребенок. Все мысли были заняты сборами и предстоящим отъездом в Ташкент. Поэтому я не слишком серьезно отнеслась к маминым рассказам о несметных сокровищах семьи Кондаревых.

— А что было потом, после эвакуации?

— Вернувшись в Москву из Ташкента, я застала маму при смерти. Из цветущей, полной сил женщины она превратилась в сухую, съежившуюся старушку. Она уже не вставала и меня узнала с трудом. Чтобы облегчить сильнейшие боли в груди, врачи держали ее на морфии, и большую часть времени мама спала. В бреду она часто звала Анну… Тогда у меня просто не повернулся язык рассказать ей о смерти младшей дочери… — Неужели ты так и не спросила у бабушки про сокровища?

— Спросила… Но то, что она ответила, больше походило на бред умирающего. «Вспомните, что вы Кондаревы, и объедините усилия, — прошептала мне мама, — и тогда все тайное станет явным».

— Любопытно, что же бабуля хотела этим сказать, — задумчиво протянула я, — может, она намекала, что Анна знает, где спрятан сейф?

— Нет, мама никогда бы не доверила такую серьезную информацию Анне, ведь она была у нас не от мира сего…

— А может, все это вымысел, семейная легенда, придуманная самой бабушкой? И нет никакого сейфа с сокровищами?

— Все может быть. — Елена неторопливо отхлебнула остывший чай, — но, зная маму, я поверила в существование клада и после ее смерти затеяла в квартире грандиозный ремонт. В надежде наткнуться на сокровища, я содрала со стен обои, сняла паркет, но все было напрасно, сейфа я так и не нашла. — Немного помолчав, мама протянула мне куклу и ключик. — Ты старшая из Кондаревых, теперь это твое.

Серафима Сергеевна закашлялась и потянулась за стаканом воды. Отхлебнув пару глотков, она продолжила.

— В наших поисках, мы с Сашенькой, прошли разные стадии, от полного неверия до капитального ремонта квартиры, но нам, так же как и маме, не повезло. Несмотря на все усилия, мы не смогли разгадать тайное послание Пелагеи Филипповны. Теперь это твое, — Серафима расстегнула больничный халат и сняла с шеи золотую цепочку, на которой покачивался резной ключик. — Надеюсь, ты, Лелечка, будешь более удачлива и сможешь отыскать сокровища Кондаревых… Она надела мне на шею подвеску и устало откинулась на подушку.

В этот момент раздался щелчок.

— Похоже, я опять включила громкую связь, — забеспокоилась Серафима, — или наоборот, выключила?

Она растерянно посмотрела на меня. — Лель, а вдруг нас кто-то подслушивал? Если тебе не трудно, сбегай, проверь.

Я выглянула из палаты, на сестринском посту не было ни души, и только в конце коридора мелькнул бирюзовый халат врача общей терапии.

Решив не волновать и без того встревоженную старушку, я с улыбкой проговорила: — Не волнуйтесь, тетя Симочка, на посту никого нет, а значит, и подслушивать некому…

— Слава богу, — облегченно вздохнула Серафима Сергеевна, — совсем не хотелось посвящать в нашу семейную тайну посторонних, мне и так в последнее время повсюду мерещатся призраки и охотники за сокровищами. Так и с ума сойти недолго.

— Вам просто надо поспать, — заметила я, поправляя подушку и подтыкая ей под спину одеяло. — Завтра с утра я приду пораньше, хочу поговорить с лечащим врачом. Утомленная бессонной ночью и долгим разговором, Серафима устало прикрыла глаза и почти мгновенно заснула, а я стала потихоньку собираться домой. Перед тем как покинуть палату, мне захотелось проверить, рассосалась ли пробка на Страстном бульваре. Подойдя к окну, я подняла жалюзи и выглянула на улицу. Снег почти перестал, машин на бульваре значительно поубавилось. «Ну и отлично, — подумала я, сейчас возьму такси и через полчаса буду дома». Мой взгляд невольно скользнул по больничному крыльцу, и я замерла в недоумении: по засыпанным снегом ступенькам торопливо сбегал Константин Аркадьевич Истомин.