Новый дом Кондаревых тут же приобрел славу одного из самых гостеприимных и хлебосольных домов в Москве. Не будучи стесненной в средствах, Пелагея Филипповна часто устраивала различные праздники, благотворительные обеды, музыкальные и танцевальные вечера. На них она с удовольствием блистала красотой, остроумием, а также многочисленными драгоценностями, которые щедрый муж дарил своей любимой Полюшке по поводу и без. Сам Павел Кондарев не слыл большим любителем светских развлечений, воспринимал их скорее как досадную необходимость, однако никогда не стеснял жену в средствах и был готов потакать любым ее прихотям. Тем более что с недавних пор у него самого появилось новое дорогостоящее увлечение, по сравнению с которым деньги, потраченные на балы и приемы, казались сущими пустяками.

А началось все, как обычно, с легкой руки Пелагеи Филипповны. Подарок мужу на сорокалетие Полюшка выбирала долго и тщательно и наконец остановилась на нефритовом портсигаре, украшенном золотом и бриллиантами работы Карла Фаберже. Павел Петрович по достоинству оценил подарок. Мгновенно узнаваемая изящная вещица радовала глаз и без лишних слов говорила окружающим о статусе и благосостоянии своего владельца. За портсигаром последовали часы, затем перстень, запонки… Изделия с клеймом Карла Фаберже вызывали у Павла Петровича немое восхищение, с помощью этих дорогих безделушек он возвышался над толпой и попадал в круг избранных. Спустя год он уже владел обширной коллекцией работ Карла Фаберже, среди которых были комплект для письменного стола из оникса, инкрустированный золотом, серебряные подсвечники, малахитовая табакерка и пара нефритовых фигурок животных. Однако его самой заветной, но пока несбыточной мечтой оставалось пасхальное яйцо работы великого мастера. Первое такое яйцо было создано в 1885 году по заказу Александра II как пасхальный сюрприз для жены Марии Федоровны. Обыкновенное на первый взгляд, оно было выполнено из золота и покрыто плотным слоем белой эмали. Скорлупа легко разделялась на две части, и там, в полусфере золотого желтка, как в лукошке на яйцах, сидела крохотная курочка. Однако чудеса на этом не заканчивались, курочка тоже содержала сюрприз, причем не один, в ней хранилось два миниатюрных предмета: рубиновое яичко и императорская корона. Императрица была так очарована подарком, что Фаберже, превратившийся в придворного ювелира, получил заказ изготавливать по яйцу ежегодно.

Следующий император, Николай II, сохранил и приумножил эту традицию, он заказывал к каждой Пасхе два яйца и дарил одно матери — вдовствующей императрице Марии Федоровне, другое жене — Александре Федоровне. Серия императорских яиц пользовалась такой славой, что фирма Фаберже выполнила несколько изделий и для частных заказчиков. По слухам, эти яйца не были такими роскошными, как императорские, и не являлись оригинальными, зачастую повторяя тип, придуманный для царских подарков, однако обладать таким яйцом стало мечтой и навязчивой идеей Павла Петровича.

Народу в этот утренний час в магазине было немного, Серафима неторопливо брела по рядам, толкая перед собой тележку, нагруженную продуктами. Пакет молока, гречка, килограмм сахара, пряники, пачка зеленого чая с жасмином… В голове она невольно пыталась восстановить список, который обычно составляла для нее сестра перед походом в супермаркет. Притормозив перед стеллажом с кофе, Сима по привычке задумалась. «Что лучше взять, молотый или в зернах? Возьму, пожалуй, в зернах, — решила она, Сашенька так любит запах свежемолотого кофе… Вернее, любила…»

От этих мыслей на глаза Серафимы невольно навернулись слезы, мысли о сестре не оставляли ее ни на минуту, даже в магазин Серафима отправилась с одной только целью — сбежать из квартиры, где каждая мелочь напоминала ей об Александре. Сестра была повсюду — в ее любимых фиалках на подоконнике, в нотах, забытых на пюпитре открытого пианино, в вышитых крестом подушках на стареньком гобеленовом диване и в брошенной на кресло цветастой шали. В коридоре по-прежнему пахло ее духами, а на комоде перед зеркалом стоял тюбик розовой губной помады. Все вещи были на месте, не было только ее Сашеньки. Серафима никак не могла свыкнуться с этой мыслью, ей казалось, что со смертью Александры время должно остановиться, мир вокруг нее рухнуть, и тогда она просто закроет глаза и перестанет дышать. Однако старинные часы с кукушкой продолжали свой монотонный ход, отмеряя дальше секунды, минуты, часы — часы полного одиночества… Мир, как ожидала Серафима, не рухнул, время не остановилось, но жизнь потеряла краски, стала тусклой и бессмысленной. Теперь на этом свете Серафиму держала только тайна… Тайна рода Кондаревых… «Надеюсь, бабушка Пелагея простит меня, бормотала Сима, с трудом толкая по проходу тяжелую от ненужных продуктов тележку, — но я устала держать этот груз в себе, у меня нет детей, нет внуков, с моей смертью род Кондаревых прекратит свое существование, поэтому я вынуждена сделать выбор. Позволить умереть нашей семейной тайне вместе со мной или открыть ее по стороннему человеку?.. Хотя, если разобраться, разве Леля мне посторонняя?..» Поглощенная своими мыслями, Серафима не заметила, как обошла весь магазин. «Нужно заплатить за продукты и идти домой, совсем скоро приедет Леля и, не застав меня, начнет волноваться». Решительно развернув тележку, она зашагала к кассе, но была вынуждена замедлить шаг. Серафиме вдруг показалось, что свет вокруг нее меркнет, а земля стремительно уходит из-под ног… Последнее, что она запомнила, крик спешащей к ней продавщицы…

Очнулась Серафима спустя несколько часов в больничной палате. Во рту пересохло, нестерпимо болела голова, ныло и саднило запястье. Собрав остаток сил она простонала:

— Пить! Дайте, пожалуйста, пить…

Послышался скрип кровати, шарканье шагов, и над Серафимой склонилась незнакомая молодая женщина в пестром махровом халате.

— Что, бабуль, очнулись? Ну и слава богу!

— Очень хочется пить, — снова повторила Серафима. Говорила она с трудом, каждое слово отдавалось в голове тяжелым болезненным ударом.

— Сейчас, бабуленька, сейчас, моя хорошая, я вас напою, — соседка уже наливала в стоящий на тумбочке стакан минеральную воду, — а потом за врачом сбегаю. Любовь Георгиевна уже несколько раз в палату заглядывала, да вы спали.

Выпив залпом стакан воды, Серафима Сергеевна почувствовала себя немного лучше, она оперлась рукой о край кровати и попыталась сесть. Однако запястье пронзила острая боль, Серафима невольно вскрикнула и упала обратно на подушки.

— Что вы делаете? — бросилась к ней соседка, направившаяся было к двери. — Вам прописан строгий постельный режим. Любовь Георгиевна сказала, что при падении вы сильно ударились затылком и вывихнули руку. Лежите, я побежала за врачом.

— Погоди, деточка! — Превозмогая головную боль, Серафима немного поднялась на подушках. — Тебя как зовут?

— Катя, а что?

— Катенька, мне нужно срочно сделать один звонок! Ты не знаешь, где мои вещи?

— Вроде в тумбочке, — растерянно пробормотала девушка, — но, может, сначала позвать Любовь Георгиевну?

— Нет, это точно подождет, — Серафима приподнялась на подушках и потянулась к тумбочке, молоточки в голове застучали с утроенной силой. Больше всего ей сейчас хотелось закрыть глаза и провалиться в спасительный сон, но об этом не могло быть и речи. — Деточка, помоги мне, — окликнула она до сих пор стоящую в дверях соседку, — найди в тумбочке сумку, открой и достань из нее телефон.

Катерина нехотя повиновалась, и вскоре в руках у Серафимы уже был ее старенький мобильный. Как она и ожидала, на дисплее мигало пять пропущенных вызовов, и все они были от Ольги Погодиной. Ответила Леля сразу, Серафиме даже показалось, что она услышала ее голос раньше, чем телефонные гудки.

— Тетя Симочка, где вы? — взволнованно закричала я в трубку. — Мы же договаривались на пять, а уже половина восьмого? Я тут с ума схожу, обзвонила всех подруг и соседей!

— Не волнуйся, Лелечка, со мной все нормально. Я в больнице.

— В какой больнице? — опешила я.

Серафима повернула голову к угрюмо сидящей на кровати Катерине и спросила:

— Деточка, это какая больница?

— Двадцать четвертая.

— В двадцать четвертой, на Страстном бульваре, — Серафима говорила ровным, спокойным тоном, и я сделала вывод, что по крайней мере на данный момент ее жизни ничего не угрожает. — Я потеряла сознание в магазине, и меня привезли сюда по «скорой». Но ты, Лелечка, не волнуйся, все обойдется…

— Обойдется, — взвилась я, — да знаете ли вы, как опасно в вашем возрасте любое падение! Вы могли сломать руку, ногу или чего похуже! Все-таки зря я вас вчера послушала и оставила дома одну. Но больше такого не повторится. Я сейчас же еду в Потаповский и собираю вещи…

— Обожди, торопыга! — прервала меня Серафима. — Обязательно поедешь, но только не сегодня, а завтра… Сегодня у тебя есть дело поважнее…

— Ну уж нет, на этот раз вам не удастся меня уговорить!

— Ольга! — строго одернула меня Серафима. — Моя голова раскалывается, и силы на исходе, поэтому выслушай меня не перебивая. За сегодняшний вечер ты должна найти нотариуса, причем хорошего нотариуса. Сможешь?

— Попробую, а зачем вам нотариус?

— Я хочу завещать тебе все свое имущество. Квартиру, драгоценности, коллекцию фарфоровых кукол и еще кое-что, о чем не могу говорить по телефону. Поэтому нотариус должен быть человеком порядочным, а главное — проверенным. — Ты меня поняла?

— Тетя Симочка, ну к чему эти разговоры? Вам рано думать о смерти!

— Леля! — собрав все свои силы, крикнула в трубку Серафима Сергеевна. — Умоляю, не спорь со мной, а просто сделай, как я прошу. Найди хорошего нотариуса, потом поезжай в Потаповский и собери необходимые для завещания бумаги: мой паспорт, документы на квартиру, свидетельство о смерти Александры, все они лежат в верхнем ящике комода в черной дерматиновой папке. Запомнила?

— Запомнила, — тихо прошептала я.

— Я рассчитываю на тебя, девочка, — серьезно проговорила Серафима Сергеевна, — поверь, это не пустая блажь выжившей из ума старухи, это очень, очень важно!

— Не волнуйтесь, тетя Симочка, я сделаю все, как вы велите, найду нотариуса, соберу документы.

— Вот и хорошо, значит, я жду вас завтра, часов в двенадцать. Успеете?

— Успеем, наверное, но к чему такая срочность? — возмутилась я. — Давайте сначала вас вылечим, а уж потом спокойно займемся оформлением.

— Нет! — снова повысила голос Серафима. — Ждать нельзя ни в коем случае! И так слишком много времени потеряно…

В этот момент дверь палаты распахнулась, и на пороге показалась высокая темноволосая женщина лет пятидесяти — пятидесяти пяти в бирюзовом больничном халате.

— Все, Леля, я больше не могу разговаривать! — заторопилась Серафима. — Не забудь, завтра в двенадцать.

— Добрый день, Серафима Сергеевна, — женщина бросила недовольный взгляд на лежащий под подушкой мобильный и, опустившись на краешек кровати, строгим тоном произнесла: — Вам сейчас необходим полный покой, никаких волнений, стрессов и уж тем более ненужных телефонных разговоров. Вы ведь хотите вернуться домой здоровой?

— Конечно, хочу, — послушно кивнула Серафима Сергеевна, поглубже пряча свой телефон.

— Значит, будьте готовы беспрекословно выполнять все мои требования, я ваш лечащий врач — Сафонова Любовь Георгиевна…

В 1910 году в семье Кондаревых произошло радостное событие. После долгих лет ожидания Пелагея Филипповна наконец-то родила дочь. Девочку назвали Еленой, она росла спокойным, здоровым ребенком, и, когда спустя два года Поля объявила мужу, что снова беременна, Павел был на седьмом небе от счастья. Он обожал дочь, но страстно мечтал о сыне, наследнике, продолжателе рода Кондаревых. Однако его мечте не суждено было сбыться, осенью 1912 года Пелагея родила еще одну девочку. Роды были долгими и трудными, поэтому никого не удивило, что Анна, так Кондаревы назвали младшую дочь, росла капризным и беспокойным ребенком. И только когда Аннушке исполнилось четыре, Пелагея стала замечать, как резко отличается она от их старшей дочери. Внешне девочки были очень похожи. Обе белокожие, кареглазые, с темными, четко очерченными бровями и густыми, слегка вьющимися каштановыми волосами. Однако на щеках Елены всегда играл румянец, веселая, живая, сообразительная, она все схватывала на лету и ни секунды не могла усидеть на месте, в доме постоянно звучал ее заливистый смех. За живость ума и легкий характер родители души в ней не чаяли и прощали любые шалости.

В отличие от старшей сестры Аннушка не любила шумных игр. Замкнутая, молчаливая, она часами могла лежать у себя в комнате, отвернувшись к стенке и не произнося ни слова. Долгие периоды покоя изредка сменялись периодами буйной активности. Анюта словно просыпалась от глубокого сна, она хохотала во весь голос, играла с сестрой, бегала по дому сломя голову, сбивая с ног прислугу и родителей. Однако продолжалось это недолго, от силы два-три дня, а потом младшая дочь Кондаревых снова становилась замкнутой и нелюдимой. Такое поведение Анны расстраивало и пугало Пелагею.

— Ох, Павлуша, — жаловалась она мужу, — что-то неладное творится с нашей девочкой, где это видано, чтобы четырехлетний ребенок часами сидел, уставившись в стену. А вчера ночью у нее истерика случилась, плакала, по кровати каталась, еле-еле успокоила! Боюсь я за Аннушку, Павлуша. Может, доктору ее хорошему покажем? Слышала, Николай Николаевич Баженов большой специалист по нервным болезням.

— Ты, мать, не болтай без повода, — строго одергивал жену Павел Петрович, — Аристарх Семенович доктор опытный, он наших детей сызмальства знает. Раз сказал — все нормально, значит, так оно и есть. А на Анькины капризы и прихоти я обращать внимания не намерен, сами с возрастом пройдут.

Однако чуткое материнское сердце подсказывало Пелагее, что не в капризах дело, и она решила ослушаться мужа. Не сказав ни слова Павлу, она повела Аннушку на консультацию к профессору Баженову, и тот впервые озвучил страшный диагноз — частичное слабоумие, или, по-новому, латентная шизофрения.

— Вы, Пелагея Филипповна, в панику сразу не впадайте, — отведя в сторону испуганную до смерти мать, проговорил профессор Баженов. — Это только звучит страшно, а на самом деле при данной разновидности шизофрении болезнь прогрессирует слабо, продуктивная симптоматика почти отсутствует, а наблюдаются только косвенные клинические проявления, такие, как частая смена настроения, нервозность, раздражительность и нелюдимость. Иногда такие люди загораются навязчивой идеей и слепо идут к ней всю жизнь. Но для окружающих они не опасны. Насколько мне подсказывает мое профессиональное чутье, в случае с Анной прогноз вполне благоприятен, надеюсь, что с возрастом ее состояние компенсируется и она сможет жить нормальной обычной жизнью. Разве что будет более подвержена депрессиям и перепадам настроения. Но пока настоятельно рекомендую понаблюдать за девочкой и постараться лишний раз не раздражать и не нервировать малышку.

Выйдя из клиники, Пелагея не взяла извозчика, а пошла домой пешком. Ей необходимо было время, чтобы все хорошенько взвесить и обдумать. Первый испуг от страшного диагноза прошел, в голове крутились слова Баженова «благоприятный прогноз» и «не опасна для окружающих». Конечно, многое из того, что наговорил ей профессор, Пелагея Филипповна попросту не поняла, но для себя уяснила главное: «Аннушка необычный ребенок, требующий много внимания и заботы. И только материнская любовь поможет ей выжить и примириться с действительностью». Сердце Пелагеи разрывалось на части, ей хотелось выть и кричать в голос, но рядом по брусчатой мостовой вышагивала ее младшая дочь. Серьезное и сосредоточенное личико Аннушки было устремлено на мать, она будто чувствовала, что стряслось неладное. Пряча подальше слезы, Пелагея улыбнулась и весело спросила:

— А не заглянуть ли нам с тобой в кондитерскую? По-моему, мы заслужили по паре пирожных с кремом.

На что Аннушка радостно закивала, она, как и мать, обожала сладости.

Уже подходя к дому, Поля твердо решила сохранить страшный диагноз дочери в тайне ото всех, даже от мужа. По собственному опыту она знала: все незнакомое пугает и воспринимается враждебно, близкие, сами того не желая, могли отдалиться от Анны и сделать ее изгоем. «Пройдет время, и я расскажу мужу всю правду, — шептала Пелагея, поднимаясь по лестнице собственного дома, — он поймет и простит меня, а пока я должна нести этот страшный груз в одиночку. Уверена, так будет лучше для всех. Только бы Павел с его невероятной способностью все чувствовать и видеть людей насквозь не догадался о моей тайне…»

Однако в скором времени Павлу Кондареву стало не до семейных тайн. В России наступили смутные времена. Полным ходом шла Первая мировая война. За два с половиной года с ее начала сменилось четыре председателя Совета министров, в стране обострилось положение с продовольствием, цены стремительно росли. Высшая государственная власть оказалась дискредитирована цепью скандалов вокруг Григория Распутина и его окружения, которых называли тогда «темными силами». В конце 1916 года Государственная дума впервые выступила с требованием отставки царского правительства. Павел Кондарев почти не бывает дома, он мечется между Уралом, где расположен Кусинский сталелитейный завод, Санкт-Петербургом, где к тому времени уже имеет четыре крупных магазина, и Москвой. B январе 1917 года ситуация усугубляется массовыми забастовками. Предприятия Кондарева не стали исключением, большинство его рабочих принимают активное участие в политических стачках. По столице ползут слухи о скором введении карточек на хлеб, у хлебных лавок выстраиваются длинные очереди. Будучи человеком образованным и дальновидным, Павел Петрович понимает, что события в России вышли из-под контроля властей, политический кризис нарастает, а вместе с ним растет и общее недовольство. Именно в этот момент ему удается наконец-то исполнить свою заветную мечту, он становится обладателем одного из семи пасхальных яиц работы Карла Фаберже, которое великий мастер выполнил по заказу золотопромышленника Александра Фердинандовича Кельха. На Кусинском сталелитейном заводе в единственном экземпляре был изготовлен специальный сейф с оригинальным секретом и несколькими степенями защиты. Этот сейф Павел Петрович собственноручно вмуровал в стену своего дома, только так он мог быть спокоен за сохранность драгоценной коллекции.

— Пойми, Полюшка, это не просто золотые безделушки, — втолковывал Павел Петрович жене, которая скептически относилась к затее мужа, — это наше будущее и будущее наших детей. — В столице анархия, правительство парализовано, транспорт, продовольствие, топливо — все в полном расстройстве. Не сегодня-завтра может начаться восстание. Пока до Москвы долетают лишь слабые отголоски, но это дело времени, и мы должны быть готовы к худшему.

— Ох, Павлуша, — вздохнула напуганная речами мужа Пелагея, — коль чего случится, то никакой сейф с секретными замками не убережет наше богатство. Все тайное станет явным!

— Зря ты так думаешь, — усмехнулся Павел, — от чужаков я придумал несколько секретов. — Только истинный Кондарев сможет догадаться, где спрятана захоронка, и завладеть фамильными драгоценностями. Но это еще не все, самое главное впереди! Посмотри вот сюда! — И он показал жене два странных продолговатых предмета, один из которых имел форму ключа, а второй отдаленно напоминал крест.

— Что это? — Пелагея удивленно уставилась на мужа.

— Это? Павел загадочно улыбнулся. — Это, Полюшка, доступ к нашим сокровищам! Только тот, кто обладает двумя ключами, сможет открыть секретную дверцу. Пойдем, я покажу тебе, как это работает!

Через полчаса супруги Кондаревы снова вернулись в спальню. Пелагея плотно прикрыла дверь и бросила на Павла взгляд, в котором уважение перемешивалось с удивлением.

— Неужели ты сам все это придумал? — наконец выговорила она.

— Конечно, сам, — слегка обиженно ответил Павел, — правда, пришлось немного поломать голову, зато теперь я вполне спокоен! О существовании этого сейфа должны знать только два человека — ты и я! Иначе никак нельзя гарантировать сохранение тайны, ты поняла меня, Поля? — Пелагея молча кивнула. — Тогда на, держи, — и Павел протянул ей один из ключей, тот, который был выполнен в форме креста, — повесь его на шею и никогда не снимай. Второй я оставлю себе. Теперь, если возникнет необходимость открыть сейф, мы сможем сделать это только вдвоем…

Павел Петрович Кондарев, как всегда, оказался прав. В феврале 1917 года стачки и выступления рабочих перерастают в общую политическую демонстрацию против самодержавия. 25 февраля командующий Петроградским военным округом генерал-лейтенант Хабалов получил приказ Николая II подавить выступление в Петрограде силой оружия, в столице раздаются первые выстрелы. А 27 февраля начался военный мятеж. Первым восстал Волынский полк, позже к нему присоединились Литовский и Преображенский полки. Солдаты отказались стрелять в демонстрантов и присоединились к рабочим. Захвачены городские тюрьмы, на свободу выпущены все заключенные, в том числе уголовники. По городу прокатилась волна грабежей и мародерства. Павел Кондарев не находил себе места, его волновала судьба магазинов.

— Я должен срочно ехать в Питер, — каждый день повторял он жене, — иначе мы потеряем все! Никто, кроме меня, не сможет защитить наше имущество!

— Нет, Павлуша, останься с нами, — слезно умоляла мужа Пелагея, — мы потеряем гораздо больше, если с тобой что-то случится!

— Ничего со мной не случится, — отмахивался тот, но почему-то тянул с отъездом. Павел Петрович сам до конца не мог понять, что удерживало его в относительно спокойной Москве. То ли страх за жену и маленьких дочерей, то ли непоколебимая уверенность в монархической власти и надежда на скорое подавление бунта, а может, то необъяснимое шестое чувство, называемое в народе интуицией. Однако 2 марта произошло событие, которого Павел Петрович, ярый сторонник монархии, пережить уже не смог. В штабном вагоне императорского поезда царь Николай II отрекся от престола в пользу родного брата великого князя Михаила Александровича, но Михаил не рискнул вступить на престол и 3 марта передал всю власть Временному правительству. Узнав об этом, Павел Алексеевич завершил все неотложные дела и срочным порядком начал собираться в Питер. С горящими глазами он метался по своему рабочему кабинету, второпях запихивая в чемодан документы, деньги и кое-какую одежду. Пелагея молча сидела в углу комнаты и не сводила с мужа печальных глаз, руки ее были стиснуты в кулаки, а по бледным щекам медленно текли слезы. Ей хотелось броситься ему на шею, кричать, выть во весь голос, но она знала: все это бессмысленно, Павел никогда не меняет принятых решений.

— Там сейчас хаос и неразбериха, — твердил он жене, стараясь не смотреть в ее полные боли и страха глаза. — Я не могу отсиживаться здесь, когда какие-то проходимцы грабят мои магазины и разоряют склады. Не волнуйся, я все быстро улажу и вернусь. Слышишь меня, вернусь целым и невредимым!

В ответ Пелагея не произнесла ни слова, по-прежнему сидела в углу комнаты, сложив на груди руки, закрыв глаза, и беззвучно рыдала. Закончив сборы, Павел подошел к ней, обнял за плечи и крепко прижал к груди.

— Не плачь, Полюшка, — прошептал он, — вот увидишь, со мной ничего не случится, я везучий. Главное, береги себя и девочек, вы самое дорогое, что есть у меня в жизни. Сказав это, Павел Петрович решительно направился к выходу, но на полпути остановился.

— Ах да, вот еще что! — Он расстегнул ворот рубашки и снял с груди цепочку, на которой висел второй ключ от сейфа. — Мне будет гораздо спокойнее, если это пока побудет у тебя, — проговорил он, отдавая заветный ключик жене.

Перекрестив мужа, Пелагея закрылась в спальне и молилась там до самого утра, надеясь, что слово Божие поможет ей избавиться от дурных мыслей и недобрых предчувствий.