Ключи от квартиры в Потаповском я подготовила заранее, еще в машине, но от волнения никак не могла попасть в замочную скважину.

— Дай открою, — Макс оттеснил меня от двери и, в два счета справившись с замком, первым вошел в прихожую.

В квартире стояла непривычная тишина, молчало даже вечно бубнящее Серафимино радио.

— Ты на кухню и в ванную, — на ходу сбрасывая сапоги, скомандовала я, — комнаты проверю сама. Только умоляю, Макс, разуйся, старушки ненавидят грязь, — по привычке бросила я и тут же осеклась… Ведь теперь у меня осталась только одна старушка. Серафиму Сергеевну я нашла в гостиной, просторной светлой комнате, когда-то служившей их деду Павлу Петровичу Кондареву кабинетом. Она полулежала на диване в неловкой позе, прислонившись правым боком к спинке и неестественно запрокинув голову. Однако дыхание было ровным, со стороны казалось, что она просто спит. Рядом на ковре валялись очки, газета и пульт от телевизора. Скорее всего, тетя Сима что-то искала на кофейном столике и поэтому скинула на пол все, до чего дотянулась.

— Серафима Сергеевна, — тихо позвала я, опускаясь рядом на диван и беря ее руку в свою. Рука оказалась холодной как лед.

— Ну как она? В дверях показался Макс.

— Не знаю, но похоже на глубокий обморок. Я звоню в «скорую», а ты принеси из кухни стакан воды да пошарь там в шкафчике у окна, где-то должен быть нашатырь.

Муж тут же умчался выполнять указание, а я аккуратно взяла Серафиму Сергеевну за плечи и постаралась устроить поудобнее. Еще из институтского курса первой медицинской помощи я помнила, что человека в обморочном состоянии необходимо положить на спину на ровную поверхность и расстегнуть ворот. Тетя Сима очнулась, когда я расстегивала верхнюю пуговицу на ее блузке.

— Лелечка, — слабым голосом прошептала она, — неужели весь этот кошмар правда и мне это не приснилось?

Следующие несколько дней я ни на шаг не отходила от Серафимы Сергеевны. Вместе мы ездили в морг на опознание, вместе выбирали место на кладбище, заказывали венки и покупали продукты для поминок. Она держалась молодцом, почти не плакала, была сосредоточена и собрана и сорвалась только один-единственный раз, когда разговаривала с врачом, делавшим вскрытие Александры.

— Я не понимаю, к чему эта напрасная трата времени, — заявил молоденький хмурый патологоанатом, вышедший к нам только после долгих уговоров и угроз связаться с его начальством, — случай-то яйца выеденного не стоит! У вашей сестры было слабое сердце, а как следствие обширный инфаркт и мгновенная смерть… Да что вы хотите в семьдесят-то лет! — Он снисходительно хмыкнул и окинул нас с ног до головы пренебрежительным взглядом.

— Ей только что исполнилось шестьдесят девять, — будто не замечая неприкрытого хамства, вполне миролюбиво поправила врача Серафима, — и она никогда… понимаете, никогда не жаловалась на сердце!

— Подумаешь! Все когда-нибудь случается в первый раз, просто для вашей сестры этот раз оказался роковым, — равнодушным тоном бросил патологоанатом и, резко повернувшись на каблуках, спешно зашагал прочь по коридору.

— Погодите! — кинулась ему вслед Серафима. — Я хочу спросить…

— Ну что еще? — скорчив недовольную физиономию, обернулся врач. — У меня нет времени на пустые разговоры.

— Только один вопрос! А вы все хорошенько проверили? Это точно была естественная смерть?

— Бабуль, ты чего, сериалов насмотрелась? — Парень впервые за весь разговор взглянул на нас с любопытством. — Кому нужен этот божий одуванчик? Разве что она подпольная миллионерша или внучка Рокфеллера!

— А вот это не тебе решать, — неожиданно зло проговорила Серафима, — ты свою работу как следует сделай, а потом над людьми насмехайся!

— Да чего я-то, я все как положено сделал, — растерянно пробормотал парень, явно не ожидающий от пожилой интеллигентной женщины такого отпора.

— Как положено?! — Серафима дернула молнию на сумке и вытащила сложенный вдвое официальный бланк заключения о смерти. — Да это чистая липа! Филькина грамота. Размахивая смятым листочком перед носом слегка ошалевшего патологоанатома, она стала теснить его к стене. — У моей сестры было совершенно здоровое сердце, об этом четко написано в ее медицинской карте. Думаю, вы вообще не проводили вскрытия! А зачем? Пожилая женщина, все и так понятно! От волнения по лицу Серафимы Сергеевны пошли красные пятна, а вены на лбу сильно вздулись.

— Тетя Симочка, миленькая, успокойтесь, — взмолилась я, — да плюньте вы на этого нахала, пожалейте хотя бы свое здоровье!

Но Серафима Сергеевна не обратила на мои слова ни малейшего внимания, а возможно, в пылу праведного гнева она даже не услышала их.

— Так вот, молодой человек, — продолжала она, — не надейтесь, этот обман не сойдет вам с рук! Я дойду до вашего начальства! А если понадобится, то и до министра здравоохранения!

— Да вам лечиться надо, бабуля! — наконец-то пришел в себя прижатый к стенке патологоанатом. — Уберите от меня ваши бумажки и дайте пройти, оттолкнув плечом преграждающую ему путь женщину, он почти бегом направился к спасительной двери служебного помещения.

Серафима даже не попыталась догнать врача, она обессиленно привалилась к стене, прикрыла глаза и прошептала:

— Извини, Лелечка, видимо, нервы сдали, вот и не сдержалась.

— Извиняться надо не вам, а этому молодому нахалу! — кипя от возмущения, заявила я. — Вы потеряли близкого человека и вправе знать все о причине его смерти.

— Так-то оно так… — пробормотала Серафима, — но боюсь, что теперь нам никогда не удастся узнать правду…

— Тетя Симочка, я прекрасно понимаю ваши чувства, — аккуратно подбирая слова, проговорила я, — но, возможно, этот невоспитанный доктор был не так уж далек от истины, и Александра Сергеевна действительно умерла от сердечного приступа. Поверьте, такое часто случается, ну вспомните хотя бы мою бабушку…

Серафима Сергеевна молчала, глубоко задумавшись.

— Ведь все вокруг любили тетю Сашу, — должала я, у нее не было врагов, не было завистников! Ну рассудите здраво, кому могла понадобиться ее смерть?

Серафима Сергеевна как-то странно посмотрела на меня, а потом тихо, почти шепотом произнесла:

— Думаю, пришло время все рассказать тебе…

— Рассказать что? — непонимающе переспросила я.

— Разговор у нас, Лелечка, будет долгий и очень серьезный, — многозначительно посмотрела на меня Серафима Сергеевна, — вот только сейчас ему не место и не время.

— Хорошо, тетя Сима, как скажете, — с облегчением согласилась я, не особо надеясь услышать от убитой горем старушки что-то важное.

Весной 1903 года на Красную горку Павел Кондарев и Пелагея Лямина поженились. Для всего московского купечества эта свадьба стала настоящим событием, ведь она породнила два богатейших купеческих рода. Гуляли широко, с размахом, вино лилось рекой, столы ломились от яств. Пелагея и Павел сидели во главе огромного, человек на сто, стола и не сводили друг с друга влюбленных глаз, все происходящее казалось им настоящей сказкой. Но, как обычно, среди гостей нашлись «доброжелатели», которые шептались, будто союз этот заключен по расчету и скорее напоминает очередную выгодную сделку. Сплетни эти порождали зависть к чужому богатству и извечная человеческая жадность.

— Устала, Полюшка? — Павел обнял молодую жену и привлек к себе. Наконец-то после венчания и долгого шумного застолья они остались одни.

— Что ты, милый, — Пелагея прижалась лбом к щеке мужа и закрыла глаза, — сегодня был самый счастливый день в моей жизни! Неужели теперь мы навсегда вместе?

— Конечно, любимая, — Павел нежно провел рукой по щеке девушки, убирая выбившуюся из прически прядку, а потом наклонился к самому уху и прошептал: — Отныне и навсегда… пока смерть не разлучит нас…

Несмотря на досужие сплетни и пересуды завистников, брак Павла и Пелагеи оказался на редкость удачным. Веселая, легкая в общении Поленька быстро стала своей в дружной семье Кондаревых. Первая помощница для свекрови, подружка старшим сестрам, спустя год Кондаревы уже не представляли, как обходились без шустрой, бойкой Поленьки. А Павел не уставал благодарить Бога, который послал ему не только молодую красавицу-жену, но и верного друга, надежного советчика. Обладая практическим складом ума, Пелагея никогда не стояла в стороне от дел мужа, нехватку образования она с лихвой возмещала природной смекалкой и женским чутьем. Павел был только рад этому, он очень быстро разобрался, что его Полюшка — не обычная купеческая жена, довольствующаяся лишь заботой о детях и домашним хозяйством.

«Без ее советов я не нажил бы и половины», — часто шутил Кондарев. После смерти Петра Никаноровича Павел как единственный наследник полностью взял дело в свои руки. И без того прибыльные предприятия под руководством молодого, предприимчивого, стремящегося к прогрессу Павла растут как на дрожжах. Он открывает несколько магазинов в Москве и в Санкт-Петербурге, покупает два новых сталелитейных завода на Урале и расширяет производство художественного литья. Вскоре заводы Кондарева снабжают церковной утварью большинство храмов первопрестольной столицы. Помимо этого Павел ставит на широкую ногу литье оград, каминных решеток, барельефов и предметов интерьера. Доходы торгового дома «Петр Кондарев и сын» неизменно растут, и вскоре супруги задумываются о строительстве своего собственного дома. Они долго и придирчиво выбирают место и наконец останавливаются на земельном участке в Большом Успенском переулке. Пелагея, с первого дня замужества мечтающая о большом, красивом доме, где она будет единственной и полноправной хозяйкой, берет на себя основные хлопоты, связанные со строительством. Она заказывает проект молодому, но модному в купеческих кругах архитектору Зыкову, долго ищет подходящего подрядчика, а потом самолично следит за ходом строительных работ.

И вот наконец дом Кондаревых готов. У дома, как и положено, два входа. Парадный — с высокими ступенями, кованым козырьком и шестью колоннами, и черный для прислуги. Широкая мраморная лестница, ведущая до самого четвертого этажа, украшена ажурными резными перилами. Шестиметровые потолки и огромные окна создают ощущение воздушности. Почти в каждой комнате изразцовая печь с латунными задвижками, которая топится из котельной в подвале. Павел очень доволен результатом и решает внести свою лепту в украшение фамильного жилища. На Кусинском сталелитейном заводе он заказывает серию барельефов на тему охоты и намертво вмуровывает их в стены по всему дому. Фасад здания Павел украшает массивным гербом рода Кондаревых, на котором изображена кабанья голова. Точно такие же гербы, только меньших размеров, он помещает у себя в кабинете и в комнате отдыха. На слабые протесты Пелагеи, предпочитающей для украшения стен картины и зеркала, Павел лишь с улыбкой отвечает: «Не забывай, женушка, именно литье позволило построить нам такой большой и красивый дом. Надеюсь, со временем здесь будут жить наши дети, а после внуки и правнуки. Я хочу, чтобы они всегда помнили об этом и свято чтили семейные традиции…»

Похороны Александры Сергеевны прошли тихо, по-семейному. Морозным декабрьским днем на Преображенском кладбище кроме Серафимы, соседа Лени да парочки старинных подруг-театралок присутствовали только мы с Варварой. По правде сказать, без Варькиной помощи мне пришлось бы туго. Последние три дня, забросив все дела, она работала моим личным водителем, мотаясь со мной по магазинам и ритуальным конторам, а вчера до поздней ночи резала салаты и запекала мясо на маленькой кухоньке в Потаповском. Серафима наотрез отказалась устраивать поминки в ресторане, и мы накрыли стол дома, в самой большой комнате, служившей сестрам одновременно гостиной и библиотекой. Готовились мы не зря, помянуть Александру Сергеевну пришли почти все соседи, с которыми она прожила бок о бок всю свою жизнь, а также престарелые подружки, чье слабое здоровье не позволило им поехать на кладбище. Народу собралось так много, что мы с Варькой даже не уместились за столом.

— Это даже к лучшему, — шепнула мне Варвара, нарезая хлеб и доставая из шкафчика недостающие тарелки и вилки, — ненавижу подобные мероприятия. Хорошо, если половина собравшихся действительно скорбят по Александре Сергеевне, а остальные пришли просто так, поболтать да задарма выпить.

— Зря ты так! — возмутилась я. — Люди бросили все свои дела, пришли почтить память тети Саши… И вообще, Варь, не стоит видеть кругом только плохое!

— Идеалистка ты моя неисправимая! — хмыкнула Варвара. — Погоди немного, скоро сама во всем убедишься. Еще пара-тройка рюмок за упокой души усопшей, и все забудут, по какому поводу они тут собрались, а поминки превратятся в обычное застолье с шуточками и привычными разговорами.

— Нет, Варь, это совсем не тот случай. Вместо того чтобы возводить на людей напраслину, ты лучше взгляни вот сюда.

Небольшая кухонька в квартире Кондаревых находилась как раз напротив гостиной. Я осторожно приоткрыла дверь и поманила к себе подругу.

— Смотри, справа от Серафимы сидят два божьих одуванчика со смешными седыми буклями, в старомодных темно-синих костюмах. Это подружки Александры Сергеевны по музыкальной школе, вместе они всю жизнь учили детей музыке и умудрялись со своей копеечной зарплаты еще и подкармливать одаренных учеников из бедных семей. Дальше — билетерша из «Современника», с тетей Сашей они познакомились лет сто назад, когда она совсем девчонкой ночевала у дверей кассы, чтобы купить заветный билетик. Напротив Дочка и внучка Сашиной школьной подруги, правда, самой подруги лет пять как уже нет в живых. Дальше любимый сосед Ленечка, милый, добрый бессребреник, посвятивший всего себя науке. Я взглянула на притихшую подругу, которая внимательно рассматривала сидящих за столом гостей. — Ну что, продолжать дальше? Или ты наконец поверила, что здесь собрались только приличные, интеллигентные люди, которые любили и уважали Александру Сергеевну.

— Интеллигентные, говоришь? — ухмыльнулась Варвара.

— Особенно вон та противная старуха с поросячьими глазками и длинным крючковатым носом, которая то и дело утирает сальные губы тыльной стороной ладони. Честно говоря, я просто теряюсь в догадках, кто же она такая — подруга детства, преподавательница музыки или заядлая театралка?

— Скажешь тоже, отмахнулась я. — Это Зинаида Ивановна Миримская, соседка с третьего этажа. — Выражение брезгливости и неприязни невольно отразилось на моем лице. — Дама весьма злобная, бесцеремонная и не в меру любопытная.

— Оно и видно, — хмыкнула Варвара, — вон как шарит своими заплывшими глазенками по полкам и книжным шкафам, будто пытается найти там что-то ценное. Непонятно другое, что общего могло быть у этой наглой деревенской бабы с образованной и утонченной Александрой Сергеевной.

— Абсолютно ничего, кроме общего прошлого. Семья Зинаиды Миримской живет в этом доме испокон веков. Ее дед был управляющим у Павла Кондарева, а мать служила горничной.

— Вот это да, — удивленно присвистнула Варвара, — так, значит, наши старушки не из простых?

— Какой там! Дед Серафимы Сергеевны, тот самый Павел Кондарев, был купцом первой гильдии и весьма зажиточным человеком. До революции 1917 года дом в Потаповском переулке, бывшем Большом Успенском, целиком принадлежал его семье.

— Да, лихо их уплотнили, — покачала головой Варвара, — видать, тяжело было после целого четырехэтажного дома оказаться в трех небольших комнатках, причем на последнем этаже…

— И не говори, подхватила я, — насколько мне известно, даже у бывшей прислуги Миримской квартира больше.

— Странно, — задумчиво заметила Варвара, — неужели при подселении Кондаревы не могли оставить себе комнаты побольше, ну или хотя бы этаж выбрать пониже? Без лифта сюда особо не набегаешься, потолки-то не два семьдесят, как в наших новостройках.

— Несколько лет назад, в очередной раз затаскивая на четвертый этаж тяжелые сумки с продуктами, этот вопрос и я задала себе. Так Серафима Сергеевна заявила, что их бабка Пелагея Кондарева костьми легла, чтобы оставить себе именно эти комнаты. Здесь, видите ли, размещался рабочий кабинет, приемная и комната отдыха ее мужа Павла Петровича и она никак не могла пустить сюда посторонних. Крайне недальновидный поступок для такой умной и предусмотрительной женщины, какой, судя по рассказам Серафимы, была ее бабка!

— Как знать, — хитро улыбнулась Варвара и снова заглянула через приоткрытую дверь в гостиную, где собравшиеся продолжали говорить теплые слова об Александре Сергеевне. — Лель, а вон тот мордатый мужик в дорогом костюме, усиленно налегающий на спиртное, он кто? Неужели бывший ученик? Правда, не представляю, на чем он играет такими-то ручищами…

— На чужих нервах, — я снова не смогла сдержать раздражения, но этот сосед Серафимы Сергеевны был мне особенно неприятен. Завидев его издали, я специально замедляла шаг, чтобы лишний раз не сталкиваться с ним в подъезде.

— Не поняла, — Варвара оторвалась от созерцания жующего мужчины и повернулась ко мне, — тебе-то он чем не угодил?

— Мне? Нет, дело не во мне, это он моим старушкам голову морочил. Пытался продать их квартиру с проживанием.

— Так он маклер? — наконец сообразила Варвара.

— Именно, причем не самый чистоплотный. Я наводила о нем справки, маклером он стал лет пять назад, а до этого сидел за какие-то финансовые махинации.

— Думаешь, хотел нажиться на одиноких пенсионерках?

— Однозначно! Он их пару месяцев обхаживал, конфеты носил, тортики, за лекарствами в аптеку бегал, а потом покупателя привел, солидного такого дядьку, серьезного. Тут-то у моих старушек глаза и открылись. А то они по простоте душевной думали, что Гриша им просто так сладости носит.

— Ну а дальше что было?

— Дальше?.. Да ничего! Серафима Сергеевна позвонила мне, а мы с Максом быстренько объяснили этому жулику, что старушки не одинокие и в обиду их никто не даст.

— И все? — недоверчиво переспросила Варька. — Он сразу от них отстал?

— Да вроде отстал! По крайней мере Серафима мне больше никогда на него не жаловалась.

— Тогда я совершенно не понимаю, что он делает здесь, на поминках Александры Сергеевны? Неужели это ты его позвала? Да таких людей даже близко к квартире подпускать нельзя, не то что за стол сажать!

— Не говори глупостей, никого я не звала. Просто ты никак не даешь мне объяснить! Гриша — единственный сын Зинаиды Миримской, он живет этажом ниже и сюда пришел без всякого приглашения.

— Ах вот оно что! Оказывается, их тут целая семейка. А кто-то утверждал, что за столом собрались только приличные люди! — Варька взялась за ручку двери, намереваясь приоткрыть ее по шире. — Ну-ка поглядим, какие еще «интеллигенты» притаились на другом конце стола.

— Ну все, Варвара, хватит! — не выдержала я и прямо перед носом подруги решительно захлопнула кухонную дверь. — Здесь тебе не цирк, проверь лучше мясо в духовке, думаю, пора подавать горячее.

Все разошлись около девяти, мы с Варькой перемыли посуду, убрались на кухне и, совершенно обессиленные, повалились на диван в гостиной. Серафима, наблюдавшая за нами со своего излюбленного кресла у окна, с сожалением проговорила:

— Мне так неловко, девочки, что вы целый день провели на ногах, даже за стол толком не присели. Устали небось?

— Не берите в голову, тетя Симочка, все нормально.

Я незаметно бросила взгляд на притихшую женщину. Выглядела Серафима Сергеевна из рук вон плохо, за последние три дня она сильно сдала, осунулась и постарела. Черты ее лица заострились, а под красными от слез глазами залегли темные тени. Поймав мой сочувственный взгляд, Серафима попыталась улыбнуться. Но улыбка вышла вымученной, больше похожей на гримасу.

— Сегодня я собственными глазами видела, как гроб с телом моей сестры опустили в землю, — борясь со слезами, заговорила она, — но я до сих пор не могу поверить, что Санечки больше нет рядом. Мне кажется, ее душа где-то здесь, в этой квартире. Каждую ночь лежу без сна и прислушиваюсь… И знаете, иногда мне кажется, что я слышу ее шаги по коридору, или вдруг хлопнет форточка в Сашиной комнате, а вчера мне послышались звуки рояля… Звучал Реквием Моцарта… Санечка любила его играть под плохое настроение…

— Тетя Симочка, хорошая моя… — Поднявшись с дивана, я присела на подлокотник кресла и обняла Серафиму Сергеевну за худенькие, слегка подрагивающие плечи, — вы же понимаете, это все нервы…

— Конечно, Лелечка, нервы и проклятая бессонница! Но мне все время кажется, что Санечка где-то рядом, будто ее душа мечется и пытается сказать мне что-то… от чего-то предостеречь!

— Серафима Сергеевна, — вмешалась Варвара, — вам необходимо выпить снотворного и хорошенько выспаться. Иначе вы доведете себе до нервного срыва!

— Да, Варенька! Я обязательно сделаю это, но только не сегодня ночью!

— Именно сегодня! У вас был такой тяжелый день! Любой бы на вашем месте с катушек съехал!

— Нет, — упрямо повторила Серафима, — только не сегодня! Этой ночью я буду прощаться с Сашенькой!

У меня слезы навернулись на глаза, когда я услышала такое от всегда рассудительной и здравомыслящей Серафимы. «Уж не помутился ли ее рассудок, мелькнуло у меня в голове, — смирится ли она с потерей самого близкого человека, сможет ли жить как прежде или прошлое затянет ее черной, бездонной воронкой?»

— Серафима Сергеевна, а у меня к вам предложение, — неожиданно для самой себя выпалила я, — поедемте к нам. Поживете недельку-другую в Никиной комнате, отдохнете немного, успокоитесь, а как только захотите, сразу вернетесь домой.

Серафима взглянула на меня с благодарностью, но, покачав головой, произнесла:

— Спасибо тебе, девочка, за заботу, но я никуда не поеду!

— Вы нас совершенно не стесните, как раз наоборот, все будут только рады! — предприняла я еще одну попытку. — Дети обожают ваши пирожки с капустой, а Макса хлебом не корми дай обсудить с вами последние политические новости.

— Соглашайтесь, Серафима Сергеевна! — поддержала меня Варвара. — Вам сейчас одной никак нельзя! Когда человек один, ему в голову приходят только грустные мысли. А в Лелькином шумном семействе вам будет гораздо легче справиться с утратой.

— Не волнуйтесь за меня, девочки, — Серафима Сергеевна решительно выпрямилась в кресле и посмотрела на нас таким взглядом, что мы сразу поняли, продолжать разговор дальше бессмысленно. — Я привыкну, обязательно привыкну, все же привыкают, значит, и я смогу!

— Дело ваше, — с легкой обидой ответила я, но, если вдруг передумаете, дайте только знать, Максим приедет за вами в любое время дня и ночи.

— Договорились, — кивнула Серафима и как бы между прочим бросила взгляд на часы. — Ой девочки, а времени-то сколько! Начало первого! Как же вы домой доберетесь? — Нормально доберемся, — нехотя поднимаясь с дивана, бросила Варька, — я на машине, а за Лелей с минуты на минуту приедет Макс.

Стоило ей только проговорить это, как в прихожей раздался звонок. Уставшая от томительного ожидания Варвара тут же бросилась одеваться, а меня задержала Серафима. — Мне нужно поговорить с тобой, Лелечка, — таинственным шепотом произнесла она, а потом многозначительно добавила: Наедине!

— Я слушаю вас.

— Нет, не сейчас. Это будет долгий и серьезный разговор, а сейчас мы слишком устали и взволнованны. Но тянуть с этим нельзя, так что приезжай ко мне завтра, часикам к пяти, сможешь?

— Конечно смогу.

— Вот и отлично, тогда до завтра.

Всю дорогу до дома меня не отпускало необъяснимое чувство тревоги, и, только ложась спать, я немного успокоилась. «Надеюсь, за ночь с Серафимой ничего плохого не случится, а уж завтра я смогу уговорить ее пожить у нас какое-то время»…