Купец первой гильдии Петр Никанорович Кондарев был личностью в Москве известной. Владелец винокуренного завода, прядильной фабрики, нескольких крупных магазинов, один из которых находился в Санкт-Петербурге, он также занимался торговлей льном и пушниной. Но основное богатство принес ему Кусинский сталелитейный завод, приобретенный им в 1865 году у купца первой гильдии Иллариона Андреевича Лугинина. Будучи по природе человеком деятельным и энергичным, Петр Никанорович тут же взялся за реорганизацию дела. За несколько лет он во много раз увеличил выделку металла, ввел разнообразные технические усовершенствования. С 1869 года на Кусинском заводе отливаются ядра и снаряды для царской армии, льются колокола для московских и санкт-петербургских церквей, а также налажено производство печного, архитектурного и художественного литья. В этом же 1869 году в личной жизни Петра Никаноровича Кондарева происходит важное событие: в конце апреля, накануне Пасхи, его жена Мария Никитична успешно разрешилась от бремени, подарив мужу долгожданного наследника. В семье Кондаревых уже было пятеро дочерей, но Петр Никанорович страстно мечтал о сыне. «Теперь и умереть не страшно, — твердил он жене, любуясь на орущего в люльке младенца, — ты только посмотри, богатырь-то какой, без малого четыре кило, настоящий Кондарев. Будет теперь на кого дело оставить! А значит, не канет в небытие род купцов Кондаревых».
Мальчика назвали Павлом, рос он шустрым, смышленым и развитым не по годам. В пять лет Павел уже бегло читал и считал до сотни. Петр лично занимался сыном и не раз с нескрываемой гордостью говорил жене: «Вот увидишь, Марусенька, этот чертенок далеко пойдет и меня еще переплюнет. Есть в нем купеческая жилка и хватка есть, а какой характер! Такому капиталы оставить не страшно, точно не промотает, еще и преумножит на многие тысячи». Мария Никитична только улыбалась да молча кивала в ответ, в душе считая эти разговоры результатом слепой отцовской любви и сильным преувеличением. «Ну какой может быть характер у пятилетнего мальца, думала она, наблюдая за расшалившимся Павлом, — какая там купеческая хватка, так, проказы одни да шалости».
Однако Петр Никанорович оказался, как всегда, прав. Вторую Московскую гимназию Павлуша окончил с золотой медалью и без проблем поступил в Императорскую практическую академию коммерческих наук, откуда выпустился с похвальным листом и жаждой деятельности. Старший Кондарев полностью доверяет сыну и поддерживает его самые рискованные начинания. В 1892 году им учрежден торговый дом «Петр Кондарев и сын». Павел вкладывает семейные деньги в развитие транспорта и промышленности, с позволения отца он покупает канатно-прядильную фабрику и организовывает там новое производство шпагата. Очень быстро фабрика становится доходной, так как качество выпускаемой там тонкой бечевы по ровности пряжи и чистоте плетения ничуть не уступает бечеве заграничной. Наладив прядильное дело, Павел берется за грузовые перевозки и организовывает компанию по транспортировке грузов водным путем. Справившись и с этим, Кондарев-младший уезжает на полгода на Урал. Там он занимается оптовыми операциями по торговле уральским железом и досконально изучает на практике сталелитейное дело. Отец оказался на редкость прозорлив: достаточно за короткий срок сын сумел значительно расширить и преумножить семейные предприятия. Все, за что берется Павел, приносит большие деньги, оборот торгового дома «Петр Кондарев и сын» неизменно растет и к 1900 году составляет уже более двух миллионов рублей.
Как все купцы того времени, Кондаревы считали себя обязанными часть заработанных денег возвращать обществу, поэтому вели активную благотворительную деятельность. На их пожертвования в Москве были построены три богадельни, детский приют и несколько бесплатных столовых. Дважды в год, на Рождество и на Пасху, Кондаревы устраивали у себя благотворительные балы, все средства от которых перечисляли в фонд Первой градской больницы. Именно на одном из таких балов Павел впервые увидел Пелагею Лямину.
Часы в гостиной пробили двенадцать. В преддверии предстоящего праздника все домочадцы улеглись спать пораньше, и, если не считать завывания январской вьюги да скрипа старых половиц, дом купца Лямина погрузился в сонную, густую тишину. И только в одной из комнат на втором этаже горел ночник, младшей дочери Филиппа Григорьевича Пелагее не спалось. Скрестив ноги по-турецки и закутавшись в пушистую мамину шаль, она сидела на массивной резной кровати под старинным балдахином и грезила наяву. «Неужели я наконец-то дождалась! — с волнением шептала девушка. — Мне исполнилось шестнадцать, и завтра состоится первый в моей жизни настоящий бал! Нет, я просто не могу в это поверить! — Пелагея прижала руки к груди, сердце бешено колотилось, словно готово было выскочить наружу. — Я чувствую, я знаю, это будет особенный день, день, который изменит всю мою жизнь!» Она сладко зевнула и потянулась к ночнику — спать, срочно спать! Ведь так гораздо быстрее наступит завтра! Но сон еще долго не шел к девушке, крутясь с боку на бок она представляла, как входит в огромный, заполненный незнакомыми людьми зал. На ней алое парчовое платье, украшенное страусиными перьями, на шее переливаются мамины рубины, а голову венчает брильянтовая диадема. «Кто это? — перешептываются все вокруг. — Почему мы раньше не видели эту красавицу?» А она все идет вперед, высоко подняв голову и не обращая внимания на любопытные взгляды. Неожиданно толпа расступается, и в дальнем конце зала Пелагея видит его… Вот так мечтая, девушка не заметила, как заснула и крепко проспала всю ночь. Разбудил ее только громкий стук в дверь.
— Полюшка, ты проснулась? — В комнату заглянула мама. — Вставай скорее, лежебока, вот-вот придет парикмахер, а тебе еще платье надо примерить…
Платье, выбранное родителями для первого выхода их дочери в свет, совершенно не нравилось Пелагее. Нежно-голубого цвета, предельно скромное, украшенное лишь оборками из тончайших французских кружев, оно казалось ей простым и слишком детским. Ни тебе алой парчи, ни страусиных перьев. Что касается маминых рубинов и брильянтовой диадемы, они тоже остались в мечтах, из украшений ей было позволено надеть лишь нитку жемчуга, да точно такой же жемчуг был вплетен в темные, густые волосы, уложенные на французский манер. Завивка волос, примерка платья, потом легкий обед и снова примерка. Такая суета, обычная для дня перед балом, продолжалась до самого вечера. К шести часам все многочисленное семейство купца Лямина собралось в зале на первом этаже, не было только Пелагеи.
— Из-за этой копуши мы пропустим все самое интересное, — крутясь перед зеркалом, заметила средняя дочь Катерина, — и вообще, семеро одного не ждут, поехали, папа!
— Не будь такой злой, Катюша, лучше вспомни себя во время первого бала!
— Вот именно, — поддакнула отцу Ксения, старшая из дочерей, — корсет тебе тянул, туфли жали, прическа разваливалась, а в завершение всего ты просто разрыдалась от страха!
Катерина обиженно поджала губы.
— А ты будто не волновалась перед первым выходом в свет!
— Еще как волновалась, вот только я-то не рыдала и не ругалась с парикмахером и модисткой, как ты.
— Прекратите, девочки, — Филипп Григорьевич строго посмотрел на спорящих дочерей, — иначе…
Но договорить он не успел, на верхней ступеньке лестницы показалась Пелагея, и все головы моментально повернулись в ее сторону.
— Вот это да… — удивленно выдохнул Василий, старший сын Лямина, — Полька-то наша настоящая барышня…
Филипп Григорьевич всегда знал, что его младшая дочь уродилась красавицей. Высокая, статная, она пошла в мать белизной кожи и тонкостью костей, зато от отца взяла густые, слегка вьющиеся каштановые волосы и темные, словно нарисованные кистью брови. Простое, но изысканное платье ладно облегало стройную девичью фигуру, выгодно подчеркивая все ее достоинства — круглые бедра, высокую грудь и тонкую талию… Пелагее не нужны были украшения и дорогие шелка, она сама была настоящим брильянтом.
«Да… такая в девках не засидится, — с долей сожаления подумал Лямин, — небось уже завтра от женихов отбоя не будет».
Бал был в самом разгаре, гремела музыка, по залу кружились нарядные пары. Вальс, полька, полонез, мазурка и снова вальс. Успех Пелагеи Ляминой превзошел все ожидания. Чтобы потанцевать с ней, кавалеры выстраивались в очередь. Утомившись от непрерывного кружения и светских разговоров, Поля улучила минутку между танцами и, выбрав укромное местечко в нише за колонной, остановилась перевести дух.
— Прячетесь от назойливых кавалеров? — раздалось у нее прямо над ухом.
Пелагея вздрогнула и оглянулась. В глубине ниши стоял молодой мужчина и с интересом разглядывал ее.
— Вы меня напугали! — огрызнулась Поля. — Надо было предупредить, что место занято.
— Зачем же! — пожал плечами незнакомец и даже слегка посторонился, чтобы девушка смогла полностью скрыться от посторонних глаз, при этом он чуть не наступил на подол ее бального платья. — Буду только рад такому приятному соседству. Не волнуйтесь, я вас не выдам. Я ведь здесь тоже прячусь.
— Прячетесь? — не смогла скрыть своего удивления Поля. — А вы от кого?
— Стыдно признаться, — смущаясь, пробормотал сосед, — от собственного отца! Он, видите ли, вбил себе в голову, что мне пора жениться, вот и водит невест одну за одной на смотрины.
— Ну а вы что? Выбрали кого-нибудь? — глаза Пелагеи хитро блеснули, и она с любопытством уставилась на высокого крупного незнакомца, с трудом помещающегося в узкой нише.
Его лицо с тяжелым волевым подбородком, широким открытым лбом и светлыми смеющимися глазами нельзя было назвать красивым, однако оно обладало тем самым обаянием, которое порой производит более сильное впечатление, чем совершенная красота. Пелагея вдруг поймала себя на мысли, что ей совершенно не хочется возвращаться в шумный, полный незнакомых людей зал, а хочется остаться здесь, в маленькой тесной нише, и до конца вечера болтать со смешным, неуклюжим незнакомцем.
— Какой там выбрал! Я даже имен этих невест не запомнил. По мне, они все на одно лицо. Да и мыслимое ли это дело, искать жену на танцульках? — Кстати, разрешите представиться. Павел Петрович Кондарев. А с кем я имею честь?
— Пелагея Лямина, — произнося свое имя, девушка почувствовала, как запылали ее щеки — Родные зовут меня Полей…