Наследство бывает разное. Кому-то достаются «роллс-ройс» и вилла на Лазурном Берегу, а кому-то неоплаченные долги и парочка беспородных кошек. Мне же Оле Погодиной, от бабушки по материнской линии Веры Николаевны Серегиной досталась богатая коллекция фарфоровых кукол и две ее закадычные подруги Серафима и Александра Кондаревы. Моя бабушка и Серафима дружили с самого детства, они ходили в одну школу, сидели за одной партой и были, что называется, не разлей вода. Именно в доме у Кондаревых маленькая Верочка увидела первую в своей жизни фарфоровую куклу, увидела и мгновенно влюбилась в эту хрупкую красавицу с улыбкой ангела и золотыми, рассыпанными по плечам кудрями. С тех пор она всю жизнь была благодарна Серафиме за то, что та открыла для нее удивительный и таинственный мир фарфоровых кукол. К шестидесяти годам у Веры Николаевны была одна из лучших коллекций в Москве, с которой могла конкурировать разве что коллекция Серафимы Кондаревой. В шестьдесят пять у бабушки, никогда раньше не жалующейся на сердце, случился первый инфаркт. Все обошлось, врачи заверили нас, что восстановление идет нормально и серьезных опасений нет. Но однажды Вера Николаевна позвала меня на серьезный разговор.

— Я должна поговорить с тобой, девочка, — начала она, поудобнее усаживаясь на диване и подкладывая под спину подушку. — Только пообещай, что выслушаешь меня до конца, не перебивая и не останавливая, договорились?

— Конечно, — все еще не понимая, к чему клонит бабуля, кивнула я.

— Жить мне осталось два-три месяца…

— Ну бабушка!

— Погоди, ты же обещала не перебивать!

Возмущенно фыркнув, я неохотно замолчала.

— Поверь, как многие пожилые люди, я чувствую приближение смерти, — продолжала она, — но сейчас меня беспокоит совсем не это…

— Ожидала услышать что-то подобное! — снова не удержалась я от комментария.

— Тебе никогда не было дела до себя самой! Что же беспокоит мою неравнодушную бабулю на этот раз?

— Судьба Серафимы и мои куклы!

— Ну ты, ба, даешь! — От возмущения я даже вскочила с дивана и начала нервно расхаживать по комнате. — Нашла о чем думать! О фарфоровых безделушках! Да они всех нас переживут. И при чем тут тетя Сима? Поверь, я прекрасно отношусь к твоей лучшей подруге, нежно люблю Серафиму Сергеевну, с ней связано все мое детство, но она-то жива и, надеюсь, здорова! Давай-ка лучше серьезно займемся твоим здоровьем, найдем другого врача, сделаем пару дополнительных обследований, ляжем в клинику, в конце концов! И вот увидишь, все твои черные мысли как рукой снимет! — Закончив свою возмущенную тираду, я снова плюхнулась на диван и уставилась на сидящую с грустной улыбкой бабушку.

— Ты закончила? — тихо спросила она.

— Угу, — кивнула я, уже заранее чувствуя по бабушкиному тону, что ничего из моей затеи не выйдет.

— Тогда послушай, что я скажу тебе. Для меня куклы — не просто фарфоровые безделушки, это моя жизнь, мое прошлое, моя история, если хочешь. Поэтому мне не все равно, в чьи руки попадет с таким трудом и любовью собранная коллекция. Ты приглядись к ним повнимательнее, — Вера Николаевна тяжело поднялась и приоткрыла зеркальную горку, где на полках были расставлены ее самые любимые куклы, это только с первого взгляда кажется, что они неживые, а на самом деле куклы точно так же, как люди, нуждаются в заботе, нежности и ласке. Поэтому я не могу оставить их без присмотра. — Голос бабушки задрожал, но она быстро справилась с нахлынувшими эмоциями. — Ну так как, деточка, готова ли ты взять на себя заботу о моих любимицах?

— Не волнуйся, бабушка, конечно, готова, но пусть это будет очень, очень не скоро. — На все воля Божья, — покачала головой Вера Николаевна, — а теперь давай поговорим о Серафиме.

— Да что там говорить, — махнула я рукой, — неужели ты думаешь, что я когда-нибудь брошу тетю Симочку? Она же мне как родная!

— Ни минуты не сомневалась, что услышу от тебя именно этот ответ, улыбнулась бабушка. — Просто хочу, чтобы ты всегда помнила: кроме нас с тобой, у сестер Кондаревых никого нет, они одни-одинешеньки на всем белом свете. Помогай им, навещай почаще или хотя бы звони…

— Ба, прекрати говорить так, будто тебя уже нет рядом! — взмолилась я. — А то у меня в глазах щиплет и мурашки по спине бегают.

— Извини, Лелечка, совсем не хотела тебя расстроить. Просто Сима очень дорога мне, и я хочу позаботиться о ней заранее.

— Кстати, ба, давно хотела тебя спросить: насколько я помню, тетя Сима и тетя Саша все время живут одни. Они что, никогда даже не были замужем?

— Почему же не были? Были, конечно. Просто не повезло им с мужьями!

— Неужели они их бросили?

— Вернее будет сказать, променяли…

— На другую женщину?

— Нет, на историческую родину.

— Ты шутишь? Не понимаю, как это?

— Какие шутки, деточка! Тогда это была настоящая трагедия.

— Почему же ты никогда об этом не рассказывала?

— Да как-то к слову не приходилось или, может, не хотела ворошить прошлое. Симочка до сих пор не любит вспоминать эту историю.

— Ну бабушка, — взмолилась я, — расскажи…

— Хорошо, слушай! — Вера Николаевна помолчала немного, глядя куда-то в окно, будто пытаясь восстановить в памяти события далекого прошлого, а потом неторопливо заговорила: Случилось это осенью 1958 года. Нам с Симой было по двадцать два года, Александре только-только исполнилось восемнадцать. У нас на носу последний учебный год и защита диплома, а Саша студентка первого курса Государственного музыкального училища имени Гнесиных. Музыка, мальчики и развлечения — вот что интересовало ее больше всего. Именно Александра познакомила нас с братьями Бергманами. Старший, Михаил, учился на четвертом курсе композиторского отделения и уже тогда серьезно увлекался джазом, младший, Давид, скрипач, юное дарование и ровесник Саши. И как-то само собой получилось, что симпатии сразу разделились. Нам с Симой понравился серьезный, целеустремленный Миша, а Санечка без памяти влюбилась во взбалмошного и непредсказуемого Давида. Первое время мы гуляли все вместе, впятером ходили в кино, в консерваторию и даже на танцы. Как же неловко было нашим кавалерам, ведь одной из дам постоянно приходилось подпирать стенку. Но однажды во время медленного фокстрота я заметила, каким влюбленным взглядом смотрит Михаил на Серафиму. С этого вечера под разными благовидными предлогами я отказывалась составлять компанию своим подругам, потому что, как ни прискорбно было признать, именно я оказалась третьей лишней.

— Неужели ты даже не попыталась завоевать расположение Михаила? — удивилась я. — Он ведь тебе тоже нравился, а в любви как на войне…

— Что ты, деточка! — Бабушка уставилась на меня с неподдельным изумлением. — Разве я могла помешать счастью своей лучшей подруги? Михаил и Симочка стали чудесной парой, и никого совершенно не удивило, когда через полгода они объявили, что подали заявление в загс.

Глядя на старшего брата, Давид недолго думая сделал предложение руки и сердца Александре, и та с радостью согласилась. Вот так жарким июлем 1959 года семейство Кондаревых отпраздновало сразу две свадьбы. По правде сказать, родители девочек были не в восторге от будущих родственников и не слишком верили в прочность столь скоротечных союзов, но ради счастья дочерей решили не вмешиваться.

— Ну а дальше-то что? — поторопила я неожиданно замолчавшую бабушку. — Чем закончилась вся эта история?

— Чем закончилась… Да ничем хорошим. В начале шестидесятых, видимо, предчувствуя скорый конец «оттепели», Бергманы засобирались в Израиль. Ехать решили всей большой семьей, но тут вышла неожиданная заминка. Ни Саша, ни тем более Серафима покидать родину не хотели. Девочки были сильно привязаны к матери, боялись, как отразится их отъезд на карьере отца-генерала, и совершенно не представляли себе жизни в чужой стране. Помню, как рыдала у меня на груди Серафима, разрываясь между любовью к мужу и привязанностью к семье. Однако семья победила. Братья Бергманы оформили развод и уехали на историческую родину холостяками, а девочки так больше никогда и не вышли замуж.

— Надо же, какая грустная история. Бабуль, мне искренне жаль, что у тети Симы так неудачно сложилась личная жизнь…

— Да… Вот такое яркое, но короткое счастье, а потом долгие годы одиночества. Ни мужа, ни детей, ни внуков… Но Симочка все равно не озлобилась, не превратилась в вечно брюзжащую старуху, а осталась таким же светлым и добрым человечком. Я умоляю тебя, Лелечка, не оставляй ее одну, ведь она любит тебя, как родную внучку. — Голос Веры Николаевны снова задрожал, и она торопливо отвернулась к окну.

— Бабуль, ну ты что? — я подвинулась ближе и обняла бабушку за худенькие плечи. — Я же пообещала, что никогда не оставлю тетю Симу, а у тебя нет оснований не верить моему слову.

— Спасибо, девочка, я знала, что могу положиться на тебя…

Спустя месяц после этого разговора у Веры Николаевны случился повторный инфаркт, «скорая» приехала слишком поздно, и, несмотря на все старания врачей, спасти ее так и не удалось… Через сорок дней после смерти бабушки ее обширная коллекция фарфоровых кукол перекочевала из однокомнатной квартиры на Чистых прудах в мою гостиную, а я взялась с усердием выполнять данное слово.

С тех пор прошло восемь лет, за это время Серафима и Александра Кондаревы стали мне по-настоящему близкими и родными людьми. Раз в неделю я непременно забегала в уютную квартирку в Потаповском переулке, чтобы занести продукты, попить чайку или просто поболтать со своими старушками, причем делала я это не из чувства долга и даже не ради светлой памяти моей любимой бабули, просто здесь мне было тепло и комфортно. Я могла часами говорить с Серафимой Сергеевной о куклах, которые к тому времени неизбежно стали и моим увлечением, или, свернувшись калачиком на старинном, с потертой гобеленовой обивкой диване, слушать, как играет Моцарта Александра Сергеевна. Надо отдать должное моим близким, они тоже привязались к старушкам. Максим безропотно таскал им по осени мешки с картошкой, а весной вывозил на дачу. Егор и Вероника искренне считали их своими бабушками и регулярно звонили, чтобы поздравить с праздником, справиться о здоровье или сообщить свои нехитрые новости. Вот так, не без помощи моей сердобольной бабули, наша и так не слишком малочисленная семья увеличилась еще на двух человек. Поэтому я совершенно не удивилась, когда во вторник вечером, около одиннадцати, услышала в телефонной трубке голос одной из моих старушек.

— Лелечка, прости, что так поздно, — слегка запинаясь, проговорила Серафима Сергеевна, — надеюсь, ты еще не спишь?

— Что вы, теть Сим, я раньше часу ночи никогда не ложусь. — Неожиданно на том конце провода послышались сдавленные всхлипывания. — Серафима Сергеевна! Насторожилась я. — У вас что-то случилось, давление, сердце прихватило? — Саша, Сашенька… — только и смогла пробормотать она в ответ. — Александре Сергеевне плохо? — догадалась я. — Срочно вызывайте «скорую», я буду у вас минут через двадцать…

— Поздно, Лелечка, Саша умерла… — Послышался глухой стук, и в трубке раздались частые гудки.

Первым моим порывом было бежать в чем есть к входной двери и срочно ехать в Потаповский, но, бросив случайный взгляд в зеркало, я поняла, что необходимо переодеться, шуба, наброшенная прямо на легкий домашний пеньюар, будет выглядеть по меньшей мере неуместно. Пока я второпях натягивала джинсы и водолазку, в мою голову пришла еще одна здравая мысль — зачем ехать в центр на метро, если можно разбудить мужа? Время сейчас позднее, машин на дорогах мало.

Максим мирно дремал перед телевизором, но, стоило мне только войти в комнату, он тут уже приоткрыл глаза.

— Солнышко, я не сплю, — как обычно, принялся оправдываться муж, — фильм такой интересный, невозможно оторваться.

— Срочно одевайся, — я бросила на диван рубашку и брюки, — едем в Потаповский, тетя Саша умерла.

— Как умерла? — Макс мгновенно вскочил с дивана и принялся суетливо одеваться. — От чего, Лель? Я ведь буквально на прошлой неделе возил их обеих на диспансеризацию. Тетя Сима охала, жаловалась на ноги и давление, зато Александра Сергеевна была огурцом…

— Ничего пока не знаю, — уже застегивая сапоги и набрасывая шубу, пробормотала я, — но скорее всего сейчас наша помощь нужнее Серафиме…

С момента разговора прошло от силы минут пятнадцать, а мы уже мчались по пустым московским улицам в сторону Потаповского переулка.

Серафима стояла у окна и пристально вглядывалась в темную декабрьскую мглу. Но освещенная тусклым фонарем дорожка, ведущая к их подъезду, по-прежнему была пуста. «Ну где же Санечка? с тревогой думала Сима. — Спектакль закончился полтора часа назад, от „Современника“ до дома двадцать минут медленным шагом. Ну ладно, плюс десять минут на поклоны и аплодисменты, еще десять на очередь в гардероб, и все равно ей давно уже пора быть дома». Сима снова взяла телефон и вот уже в который раз набрала номер сестры. «Телефон абонента выключен или временно недоступен», — донеслось из трубки. «Это-то как раз понятно, успокаивала себя Серафима, — небось выключила мобильник перед спектаклем, а включить, естественно, забыла. Где уж ей помнить такие мелочи! Ладно, подожду еще полчаса и пойду навстречу этой растяпе. Наверняка ведь встретила в театре кого-нибудь из знакомых и теперь стоит болтает в свое удовольствие… А я тут нервничай, переживай…»

Сима включила телевизор. По второму каналу показывали неплохой сериал про врачей, но ей никак не удавалось сосредоточиться на фильме, тревожные мысли о сестре не выходили из головы. Неожиданно ее мобильный, лежащий прямо под рукой, запел и завибрировал одновременно. Схватив телефон, Серафима облегченно вздохнула: «Ну слава богу, объявилась моя пропащая. Сейчас, конечно, будет оправдываться и врать напропалую, что спектакль задержали, телефон не работал, а в гардеробе была огромная очередь».

— Слушаю, — как можно более сухо бросила она.

Но вместо Сашиного веселого щебетания в трубке раздался совершенно незнакомый мужской голос:

— Кондарева Серафима Сергеевна?

— Она самая, — растерянно пробормотала Сима, — а вы, извините, кто и почему…

Но мужчина не дал ей договорить.

— Старший следователь Дубровин, — представился он, — кем вам приходится Кондарева Александра Сергеевна?

— Сестрой, — уже предчувствуя неладное, прошептала Сима, — а что с Сашенькой, почему вы…

Но следователь снова не дал договорить.

— С Александрой Сергеевной случилось несчастье.

— Что с ней? — отчаянно закричала Серафима. — Где она? Диктуйте мне адрес, я сейчас же приеду!

— Сейчас приезжать не нужно, — сухо проговорил Дубровин, — ваша сестра умерла.

— Умерла… — словно эхо повторила Сима. — Сашенька умерла?

— Да, — чуть мягче подтвердил следователь, — прямо в театре, во время спектакля…

— Да нет, это какая-то ошибка, — после небольшой паузы взволнованно заговорила Серафима, — этого просто не может быть! У нее в голове никак не укладывалось, что ее Сашенька, веселая сумасбродка и вечная командирша, никогда больше не вернется домой, не сядет за рояль, не начнет отчитывать ее за беспорядок в комнате и за вечно работающее радио. — Сашенька была совершенно здорова, еще сегодня утром она ни на что не жаловалась и выглядела просто прекрасно. И вообще, сестра на целых четыре года младше меня, ей рано умирать! Умоляю, проверьте все хорошенько, ведь бывают же ошибки?

— Серафима Сергеевна, я понимаю ваши чувства, — вздохнул Дубровин, — однако жизнь есть жизнь, и не нам решать, кому жить, а кому уходить первым. Врачи разберутся, от чего умерла Александра Сергеевна, а вас я прошу завтра, к девяти часам утра, приехать на опознание в морг двадцать четвертой больницы, это на Страстном бульваре, дом номер пятнадцать, найдете?

— Найду, — с трудом выдавила Серафима и повесила трубку.

Сердце бешено колотилось, глаза застилали слезы, дрожащими руками она набрала номер Лели Погодиной, последнего близкого человека, оставшегося у нее. Потратив на короткий разговор все силы, Серафима в изнеможении откинулась на спинку дивана. «Нет больше моей Сашеньки… И мамы нет, и отца, я осталась одна-одинешенька на всем белом свете. А значит совсем скоро придет конец знаменитому роду купцов Кондаревых. Хорошо, что меня сейчас не видит бабушка Пелагея, не такое будущее пророчила она своим потомкам». Неожиданно Серафима почувствовала острую боль в груди, после бешеного ритма сердце словно замерло и начало биться через раз, закружилась голова, навалилась смертельная усталость… «Я не могу умереть прямо сейчас, — убеждала она себя, просто не имею права. Фамильная тайна Кондаревых не должна кануть в небытие. Я передам свое знание Леле, пусть неродной по крови, зато близкой по духу… Ну где же сердечные капли? — Правой рукой держась за сердце, левой Серафима шарила по кофейному столику, куда обычно ставила лекарства. Каждое движение давалось ей с огромным трудом. Нет, ничего нет, значит, Саша убрала их на кухню в дальний шкафчик у окна. Нужно успеть добраться до кухни, пока боль не стала нестерпимой…» — только и успела подумать Серафима, прежде чем на нее навалилась густая темнота…