Мою бабушку многие считали чудаковатой, не от мира сего. Тихая, замкнутая, она сторонилась людей, редко заводила знакомства и старалась лишний раз не выходить на улицу. Соседи за глаза называли ее дикаркой, посмеивались над допотопными нарядами, старомодной прической и несовременной манерой изъясняться. Маму это очень раздражало. Бойкая, веселая, общительная, душа любой компании, она была полным антиподом своей матери, поэтому их отношения трудно было назвать близкими. И только со мной бабуля чувствовала себя легко и комфортно, она могла шутить, смеяться, часами рассказывать истории из своей прошлой жизни, вспоминать родителей и счастливое детство. Во мне она видела родственную душу, единственного друга, да и у меня не было на земле человека ближе и дороже, чем бабушка.

— Это все прекрасно, — перебила Настин рассказ Варвара, — и твои нежные чувства к бабушке весьма похвальны, — однако мне совершенно не понятно, какая связь между твоими родственниками, квартирой Серафимы Сергеевны и шкатулкой с драгоценностями?

— Самая что ни на есть прямая! Ведь моя бабушка Анна Павловна Кондарева, младшая дочь Пелагеи и родная сестра Елены, матери Серафимы и Александры!

В комнате повисла напряженная тишина. Довольная произведенным эффектом, Настя ехидно улыбалась, а мы с Варькой молча переваривали услышанное.

— Нет, такого просто не может быть, — наконец опомнилась я, — ведь младшая дочь Пелагеи умерла, умерла от тифа во время эвакуации в Ташкенте. Мне Серафима Сергеевна несколько раз рассказывала, как Елена ухаживала за сестрой, как, бросив двух дочерей на соседей, почти месяц дневала и ночевала в госпитале. Но ничего не помогло, ослабленный организм не справился с болезнью, и в Москву они вернулись втроем, похоронив Анну на старом ташкентском кладбище.

— Ничего не скажешь, душещипательную байку придумала Елена для своей семейки, — глядя куда-то в сторону, усмехнулась Настя, — хотя, чему я удивляюсь, бабушка всегда говорила, что в детстве она отличалась богатой фантазией. Ведь согласитесь, заживо похоронить родную сестру способен далеко не каждый.

— Погоди, ты хочешь сказать, что младшая из сестер Кондаревых осталась жива? — недоверчиво переспросила я.

— Да!

— Непонятно, зачем тогда Елене понадобился весь этот спектакль и почему за долгие годы она ни разу не связалась с сестрой?

— Почему же не понятно? — пренебрежительно фыркнула девушка. — Очень даже понятно. Шкуру свою спасала ваша Елена, на чужих плечах хотела в рай въехать. Да только, видать, не на пользу пошла ее хитрость, Бог-то он все видит и шельму метит!

— Настя! Прекрати говорить загадками! Раз уж начала, объясни толком, что произошло между сестрами в Ташкенте? — взмолилась я. — Пойми, это прежде всего в твоих интересах, ведь мы до сих пор так и не получили никаких доказательств твоего родства с Серафимой. А вдруг ты все придумала и Анна Кондарева с миром покоится на старом ташкентском кладбище?

— Да кто вы такие, чтобы требовать от меня доказательств! — отвернувшись к стене, зло огрызнулась девушка. — Не хотите верить — не надо, дело ваше, но Серафима мне тетка, родная сестра моей матери.

— Стоп! — совершенно сбитая с толку, закричала я. — Но как такое может быть, ведь у Елены Кондаревой было всего две дочери, Серафима и Александра, и ни у одной из них детей не было!

— Ошибаетесь, в эвакуации она родила третью девочку, которую назвали Софьей…

Настя закрыла глаза, и перед ней сама собой всплыла картинка того давнего разговора с бабушкой, разговора, который резко перевернул всю ее жизнь…

Последние несколько дней Анна почти не вставала с постели и все время спала. Только во сне она чувствовала себя легко и спокойно, а в редкие минуты бодрствования приходила боль. Боль эта двигалась сверху вниз, сначала клокотало в висках, потом к горлу подступало тяжелое удушье, и, наконец, она добиралась до сердца, где превращалась в острый, холодный кусок металла, который колол и терзал женщину изнутри, не давая ей вдохнуть полной грудью. «Это конец, — понимала Анна, — мои дни сочтены, но я готова к смерти, я жду ее как избавления, избавления от физической боли и душевных страданий. И только Настя держит меня на этом свете. Я не могу уйти, не рассказав ей всю правду, девочка должна наконец узнать, кто она есть на самом деле, и самостоятельно сделать выбор».

Анна бросила быстрый взгляд на фотографию, стоящую на тумбочке. На ней Настенька была запечатлена на выпускном вечере. Смеющиеся глаза под густыми, темными, будто нарисованными кистью художника бровями, высокий лоб, рассыпанные по плечам золотисто-каштановые волосы. «Вылитая бабка, — вздохнула Анна и смахнула с глаз невольно навернувшуюся слезу. Taкая же яркая, красивая и своенравная, хорошо знающая себе цену и уверенно идущая к намеченной цели. Еще в детстве она решила стать актрисой, звездой экрана или примой известного театра, а значит, ее место в Москве, только там моя девочка будет по-настоящему счастлива. И я сделаю все, чтобы Настина мечта сбылась, даже если для этого придется нарушить клятву и открыть ей страшную семейную тайну, тайну, которая вот уже многие годы не дает мне покоя…»

Дверь тихо скрипнула, и, словно подслушав бабушкины мысли, внучка заглянула в комнату.

— Бабуль, ты как? Выглядишь отлично!

С трудом улыбнувшись, Анна кивнула на стул подле кровати и негромко попросила: — Сядь рядом, мне надо серьезно поговорить с тобой. Надеюсь, ты не торопишься? Разговор у нас будет длинный

— Не-а, куда мне торопиться? — заботливо взбивая подушки и поправляя сползший на пол край одеяла, ответила Настя. — Мама сегодня в ночную, так что можем болтать хоть до утра.

— Так, значит, мы с тобой одни… — задумчиво протянула Анна, — оно и к лучшему, наш разговор не для чужих ушей. Помоги мне подняться и достань из тумбочки мою шкатулку.

Заинтригованная таким таинственным началом, Настя шустро выполнила все указания и уселась рядом с бабушкой, а та достала из сундучка старую, потертую фотографию красивой молодой женщины и, подав ее внучке, спросила:

— Помнишь, кто это?

— Конечно, помню, твоя старшая сестра Елена. Это же она умерла в эвакуации, не дожив до победы всего несколько месяцев, верно?

— Не совсем, покачала головой Анна, — Елена выжила. Она уехала в Москву и долгое время жила в квартире, принадлежащей когда-то нашим родителям, вместе с мужем и двумя дочерьми, Серафимой и Александрой.

— Но зачем ты обманула меня? — возмущенно воскликнула Настя и уставилась на бабушку. Зачем придумала историю про бомбу, попавшую в ваш дом в Потаповском и про умершую от тифа сестру?

— Значит, на то были веские причины, — оборвала внучку Анна. — А вот теперь пришло время рассказать тебе всю правду, так что молчи и слушай…

Шла зима 1943 года, мы жили в Ташкенте, в старом трехэтажном домике на улице Карла Маркса. Небольшая комната на два окна, и всего три скрипучие железные кровати, занимающие половину всего пространства. Я целыми днями занималась детьми, маленькой Сашеньке шел тогда только третий год, она росла слабым, болезненным ребенком, да и Серафима, которой недавно исполнилось семь, тоже требовала много внимания. Елена крутилась как могла, стараясь изо всех сил прокормить нашу многочисленную семью. К этому времени мы уже продали почти все драгоценности, привезенные из Москвы, не умереть с голоду нам позволял аттестат Левицкого, по которому Елена как жена генерал-лейтенанта инженерных войск была прикреплена к приличному распределителю и получала на себя и на двоих детей денежное довольствие и продуктовый паек. Однако денег этих катастрофически не хватало, поэтому старшая сестра бралась за любую работу, которую только удавалось найти в переполненном такими же страждущими заработка женщинами Ташкенте. В общем, жили как все, не хуже и не лучше соседей, выстаивали длиннющие очереди за хлебом, меняли последние вещи на мясо и молоко для детей, осенью питались дынями и арбузами.

Сергей Левицкий очень переживал за семью, писал регулярно, обещал скоро приехать и забрать всех домой. Его писем мы ждали с нетерпением, читали и перечитывали по многу раз, мечтая, что скоро закончится война, мы вернемся в Москву и заживем как прежде, нормальной сытой жизнью. Но мечты наши рухнули в одночасье, когда вместо долгожданного треугольника почтальон принес нам серый казенный бланк извещения. «Сережа пропал без вести», — тихо прошептала Елена и, вскинув на меня удивленный, полный страха и недоверия взгляд, упала без чувств.

Зиму переживали трудно, всегда бойкая и активная Елена словно потухла. Превратившись в домоседку, она могла часами сидеть у открытого окна, смотря куда-то в даль. Маленькая Саша ползала у ее ног, безуспешно пытаясь залезть к матери на колени, но та, погруженная в свои скорбные мысли, не обращала на дочь никакого внимания.

— Лена, милая, пойми, — убеждала я сестру, — без Сергея твоя жизнь не закончилась, тебе рано ставить на себе крест. Ты еще молодая, здоровая женщина и наверняка устроишь свою жизнь.

— Что ты такое говоришь, Анечка, — Елена поднимала на меня тусклые, полные слез глаза, — кроме Сережи, мне никто не нужен.

— Тогда вспомни о дочерях! Ты же их совсем забросила!

— Зато у них есть добрая любящая тетя.

— Это совсем не то! Прежде всего девочкам нужна мать!

Вот так, под моим постоянным давлением и неусыпным надзором, Елена начала возвращаться к жизни. Стала чаще улыбаться, занялась детьми, возобновила поиски работы. А в конце марта в нашем доме появился Гена, вернее Геннадий Михайлович Муромцев, человек в Ташкенте известный и весьма влиятельный. Коренной москвич, майор в отставке, он был тяжело ранен в ногу и сейчас заведовал самым крупным в городе распределителем, где получали продуктовые пайки все жены руководящих работников. Елена сама пришла к нему на прием с просьбой оставить ей, хотя бы временно, аттестат пропавшего без вести мужа. И Геннадий не только не лишил ее генеральского довольствия, но уже на следующий день появился на пороге нашей убогой квартирки с целой корзиной провизии.

— Мы не должны оставлять в беде жен и детей наших погибших в бою и пропавших без вести товарищей, — заявил он, не спуская заинтересованных глаз с Елены. — Поэтому я беру вашу семью под свой личный контроль, надеюсь, вы, Елена Павловна, не против?

— Что вы, Геннадий Михайлович, — смущенно потупившись, прошептала Лена, — будем вам только благодарны.

С этого дня наша жизнь изменилась как по мановению волшебной палочки. Сестра на глазах похорошела, расцвела и стала часто пропадать вечерами. Зато теперь мы и наши дети были всегда досыта накормлены, а в доме появились такие дефицитные в эвакуации товары, как чай, сахар и мыло.

Геннадия Михайловича я больше у нас в доме не видела, то ли он был сильно занят на работе, то ли боялся лишних разговоров, ведь буквально на соседней улице жили его жена и маленький сын. Елену я не осуждала, скорее оправдывала, считая ее роман с женатым мужчиной вынужденной необходимостью, способом выжить и временным явлением. Но к концу лета я с ужасом для себя заметила, что сестра сильно поправилась, стала быстро уставать и редко берет на руки маленькую Сашеньку. Беременность Елены стала для меня настоящим ударом.

— Как же мы будем жить дальше, Леночка? — с трудом дождавшись вечера, начала я неприятный для нас обеих разговор. — В одиночку мы не вытянем троих, Саша с Симочкой еще слишком малы и требуют много сил, времени, а главное средств.

— Почему в одиночку? — Елена удивленно приподняла брови. — Гена ждет не дождется этого ребенка, и, как только в январе родится малыш, он сразу уйдет из семьи и женится на мне. — Разве это не очевидно?

Сестра произнесла это так уверенно, что у меня просто язык не повернулся спросить, что мешает Геннадию Михайловичу сделать это прямо сейчас, не дожидаясь января.

Теплая ташкентская осень подходила к концу, до родов Елене оставалось еще больше месяца, но мы уже занялись приготовлением приданого. Склонившись над большим круглым столом, мы кроили распашонки из принесенного Геннадием Михайловичем рулона драгоценной бязи, как вдруг в дверь без стука влетела девочка-почтальонша:

— Елена Павловна, вам весточка с фронта! — с порога закричала она и, сунув мне в руки хорошо знакомый белый треугольник, умчалась прочь.

— Похоже на Сережин почерк, — прошептала я, протягивая сестре изрядно замусоленное, в сиреневых чернильных разводах письмо.

— Читай ты, — дрожащим голосом попросила Елена, — у меня что-то перед глазами все плывет.

Письмо действительно оказалось от Сергея Левицкого. В нем говорилось, что он жив и здоров, но почти год провел в немецком плену. «Все подробности при личной встрече, — писал муж Елены, — сейчас я в госпитале, поправляю пошатнувшееся здоровье и пробуду тут еще около месяца, но к Новому году надеюсь оказаться в Москве. Срочно собирайтесь и с первой же оказией возвращайтесь домой. Всех крепко целую, люблю и надеюсь на скорую встречу».

Дочитав письмо до конца, я взглянула на притихшую Елену. Белое словно мел лицо исказила гримаса страха и ужаса.

— Сережа… Сережа жив… — пробормотала она, — но как же так…

— Да, Леночка! Жив! Жив и здоров! — Я бросилась к сестре и принялась целовать ее влажные от слез щеки, но она вдруг отпрянула и ледяным голосом произнесла:

— Мне надо срочно избавиться от этого ребенка!

Дочка Елены родилась семимесячной, спустя неделю после получения письма от Левицкого. Тяжелые роды и большая кровопотеря вымотали сестру физически, но никак не повлияли на ее решение. Лежа в больничной палате, рядом с крохотным сопящим комочком, она рассказывала мне, что обо всем уже договорилась и завтра девочку заберут в дом малютки.

— Ленка, ты только посмотри на нее, — попыталась я образумить упрямую сестрицу, — она же вылитая Кондарева, те же бровки, тот же упрямый подбородок, и даже нос морщит так же, как ты. Ну давай ее заберем! А Сергей — он хороший, он все поймет!

— Много ты знаешь о Сергее, — огрызнулась Елена. — Такие, как он, не прощают измены.

— Да как можно! Родное дитя в детский дом! — с негодованием воскликнула я. — И это при живых-то родителях!

— Прекрати, Анна, не рви душу! — Елена всхлипнула и отвернулась лицом к стене, давая понять, что разговор закончен.

От громкого шума девочка проснулась и начала тихо попискивать. Чтобы успокоить малышку, я взяла ее на руки и прижала к груди. В этот момент сердце екнуло, и я отчетливо поняла — это мой ребенок и я его никому не отдам.

— Тебя будут звать Софья, — прошептала я на ухо девочке, и ты никогда не узнаешь, как поступила с тобой родная мать…

Самым трудным оказалось уговорить Елену. Видимо, она боялась, что я не сдержу слова и рано или поздно заявлюсь с ребенком в Москву и Сергей обо всем догадается. Однако после долгих уговоров и пролитых мною слез она все же сдалась, и, договорившись с врачом, я сразу зарегистрировала девочку как свою собственную дочь.

— Вот так, Настенька, таким непростым путем появилась на свет твоя мама Софья Геннадьевна Кондарева, — утомленная долгим рассказом, Анна глотнула воды и устало откинулась на подушки, — не знаю, правильно ли я делаю, что рассказываю тебе эту историю, но, к сожалению, без нее никак нельзя перейти к главной семейной тайне Кондаревых.

Не оправившаяся до конца от полученной информации Настя снова насторожилась. — Погоди, бабуль, а разве это еще не тайна? — Нет, Настенька, это даже не ее начало. А теперь слушай внимательно, я перехожу к самому главному…

— Накануне нашего отъезда в Ташкент Пелагея вызвала обеих дочерей на серьезный разговор. Первой в кабинет вошла Елена. Отсутствовала она недолго, минут тридцать, и вышла от матери с таинственным выражением лица.

— Что там, дружочек? — шепнула я ей перед дверью. Матушка на что-то сердится?

— Не бойся, глупенькая, — Елена покровительственно погладила меня по голове, — иди, все будет хорошо.

Робко приоткрыв дверь, я проскользнула в кабинет отца. Пелагея сидела за столом, склонив голову над старинной шкатулкой, крышку которой украшал герб нашего рода, голова дикого кабана.

— Проходи, Аннушка, садись, мне надо тебе кое-что показать, — тихо проговорила она, доставая из шкатулки странный продолговатый предмет, отдаленно напоминающий крест. — Это ключ! С его помощью ты сможешь получить доступ к отцовскому наследству, которое спрятано здесь, в нашем доме. И я хочу, чтобы он хранился у тебя.

— Но почему у меня, матушка, — робко поинтересовалась я, — может, разумнее было бы доверить его Елене?

— Ты точно такая же наследница своего отца, как и Елена, — строго одернула меня мать, и имеешь полное право быть посвященной в семейную тайну. За сестру не волнуйся, ее я тоже не обижу, — добавила Пелагея, главное — всегда помни свои корни и знай: только объединив усилия, вы сможете найти истинные сокровища. А сейчас смотри внимательно и запоминай, я научу тебя пользоваться ключом и покажу, где спрятан отцовский тайник. Открыв глаза, Настя вынырнула из далеких воспоминаний в суровую действительность. Ноги затекли и отчаянно болели, руки и шею сводила судорога.

— Да развяжите же вы меня, в конце концов! — снова сорвалась на крик девушка. — Неужели до сих пор не понятно, что я и есть единственная законная наследница Кондаревых! Ведь именно мне бабушка Анна передала ключ от сейфа, и, если б не я, сокровища деда так и остались бы навеки замурованы в старой печи!

— Но почему ты пришла за ними ночью, как воровка? Почему не рассказала все Серафиме, твоей, между прочим, родной тетке? Мне было жалко смотреть на страдания девушки, но в то же время я понимала, что, стоит нам только снять веревки, она тут же кинется прочь из квартиры, и мы никогда не узнаем правду до конца.

— Это не ваше дело, — огрызнулась Настя. — Развяжите меня сейчас же, иначе я подниму такой крик, что мало не покажется.

— Этим ты нас не испугаешь, — равнодушно пожала плечами Варвара, — спасибо соседу снизу, его телевизор тебе все равно не переорать. — А если что, я и кляп сунуть могу.

— Вы не имеете никакого права удерживать меня здесь! — все больше и больше расходилась Настя. — Я заявлю в полицию, и вас посадят за похищение человека.

— Заявляй! — усмехнулась Варвара. — Только сначала выйди отсюда! Скотч широкий, крепкий, а надо будет, мы тебя еще и веревкой зафиксируем. Посидишь пару деньков, одумаешься, сама все расскажешь, как миленькая!

Настя снова попыталась вырваться, но от ее безуспешных попыток скотч только еще больнее врезался в запястья. Взвыв, словно раненый зверь, и задыхаясь от переполняющей ее ярости, девушка окончательно потеряла контроль.

— Как же я вас ненавижу! Ненавижу всех! — корчась в конвульсиях, прошептала она. — Чтоб вы все сдохли, сдохли, как эти бесполезные старухи, стоящие между мной и наследством! Как их тупица-сосед, возомнивший, будто между нами может быть что-то серьезное. Мне искренне жаль, что не удалось расправиться с ними одним махом, а пришлось добивать поодиночке.

— Так, значит, Серафима была права, — прошептала я, — и Александра Сергеевна умерла не своей смертью…

— Нет, — злорадно усмехнулась Настя, — это я помогла ей отправиться на тот свет. — Знали бы вы, с каким удовольствием я вонзила шприц в ее тонкую морщинистую шею.

C неприязнью наблюдая за скалившейся в довольной ухмылке девушкой, я с каждой секундой все отчетливее понимала, что вижу перед собой совершенно больного человека. «Видимо, природу не обманешь, и хоть у Анны, страдающей латентной шизофренией, не было своих собственных детей, ее болезнь унаследовала внучка Елены Настя…»

А девушка тем временем продолжала:

— Гораздо больше проблем мне доставила Серафима. Не ожидала, что у такой дряхлой старухи настолько крепкие нервы. Ноты, шаль умершей сестры и даже темный холодный подвал не дали желаемого результата, пришлось самой лезть на крышу и караулить бабку там. А я, между прочим, с детства боюсь высоты!

— Но откуда у тебя ключи? — подходя ближе к Насте и не выпуская руки из кармана, поинтересовалась Варвара. — Как ты попадала в квартиру?

— Вот ведь правду говорят, Москва — город непуганых идиотов, — закатив к потолку глаза, хихикнула девица. — У этой клуши из сумочки вытащила, — и она пренебрежительно кивнула в мою сторону, сделала слепок, а все остальное дело времени. А вам урок будет на будущее, нечего чужих людей в дом пускать!

— И все-таки я никак не понимаю, чем тебе помешали безобидные старушки! — не выдержав, воскликнула я. — Ведь рано или поздно все наследство и так досталось бы тебе! — Я не хочу и не буду ждать, — сквозь зубы процедила Настя, — хватит, намыкалась в нищете. Деньги и квартира мне нужны сейчас, немедленно, и я не собираюсь терпеть рядом двух надоедливых старух.

— Как ты можешь такое говорить, они же тебе не чужие! — возмутилась я. — Неужели в тебе не осталось ни капли жалости?

— Опомнилась, благодетельница! — Настя со злостью плюнула в мою сторону. — А о чем думала Елена, оставляя родную сестру в чужом городе с маленьким ребенком на руках? Почему в ней не проснулась жалость к неприспособленной, слабой калеке и крохотной новорожденной дочери?

На этот вопрос у меня не нашлось ответа, но тут в разговор снова вмешалась Варвара:

— Допустим, теткам ты мстила за поступки их матери, это я еще как-то могу понять, а чем тебе помешал тихий, безобидный Ленечка Кашин?

— Этот тюфяк, — пренебрежительно фыркнула Настя, — да он просто не вовремя вышел из квартиры. Кашин знал меня как Алису, скромную, интересующуюся историей барышню, и ему совершенно не надо было видеть, как я открываю квартиру Кондаревых собственным ключом. Хотя, признаюсь честно, наблюдать, как этот недоумок трясется в предсмертных конвульсиях в луже собственной крови, было очень приятно.

— Варь, она действительно не здорова! — Содрогнувшись от услышанного, я взглянула на стоящую рядом с Настей подругу. — Нормальный человек никогда не станет говорить такие страшные вещи!

— Это не нам с тобой решать, — не вынимая руки из кармана, Варька шагнула ко мне, — ты получила ответы на все вопросы?

— Вроде да.

— Отлично, тогда я звоню Громыко, пусть свяжется с ребятами из Центрального округа, так будет быстрее всего.

— Ха-ха-ха, — демонстративно захохотала Настя, — да кто вам поверит на слово! Против меня нет ни единой улики, я чиста как младенец. Одна бабка умерла от сердечного приступа, на вторую — упала снежная глыба, а недотепу-соседа я вообще знать не знаю и в глаза никогда не видела! Так что смотрите, как бы вам самим не оказаться за решеткой за клевету на ни в чем не повинного человека!

— Может, на слово никто и не поверит, доставая из кармана мобильный проворчала себе под нос Варвара, — а вот диктофонной записи с чистосердечным признанием в трех убийствах поверят за милую душу!

Варька повернулась ко мне и с хитрой улыбкой заметила:

— А я еще на Воронцова ругалась, зачем подарил мне телефон с таким мощным диктофоном, а ты гляди-ка, пригодился.