Я сделал шаг, и он неожиданно получился вполне нормальным. Следующий тоже. Правая нога слушалась, левая не запаздывала, поверхность улицы под подошвами на несколько секунд перестала куда–либо уплывать, и я уже успел подумать, что организм наконец решил прекратить саботаж. Третий шаг оказался чуть менее уверенным, однако и его я преодолел без посторонней помощи. На четвёртом перед глазами дрогнула светлая стена дома, раздвоилась, словно её кто–то грубо потянул в разные стороны, а линия крыши превратилась в две параллельные чёрные полосы, одна из которых медленно поползла вверх. Я остановился, пытаясь переждать, но мостовая вдруг наклонилась вправо. Конечно, никуда она не наклонялась, это понимала голова, только ногам объяснить происходящее оказалось значительно сложнее.

Левая ступня перестала ощущать поверхность так, как должна. Колено дёрнулось и сложилось почти без предупреждения. Я успел лишь выругаться, а Гаврилюк уже оказался рядом, перехватил меня под плечо и рывком вернул в более–менее вертикальное положение. В ушах к этому моменту снова усилился высокий противный звон, поверх него висел гул, похожий на отдалённый рокот двигателя, хотя рядом никакой техники сейчас не было. Дальние дома двоились, ближние слегка качались, а собственные движения запаздывали на долю секунды, будто между мыслью и мышцами кто–то вставил ненужную промежуточную команду.

— Гриша, отпусти меня, — раздражённо потребовал я, отводя его руку. — Я сам дойду.

Гаврилюк покосился на меня так, словно услышал предложение сплясать посреди улицы.

— Володя, ты еле стоишь! Куда ты собрался идти? — недоверчиво возразил он, не торопясь убирать руку.

— Не надо меня тащить, как мешок картошки! — упрямо сказал я, высвобождая плечо.

— Хорошо, — скривился Гаврилюк, отступая на полшага и оставаясь рядом. — Только если сейчас рухнешь носом в землю, я тебя предупреждал.

И я действительно начал падать, практически вертикально и именно, что носом в землю.

— Ну что, проверил? — сердито поинтересовался Гаврилюк, схватив меня за рукав гимнастерки и подставляя плечо. — Или ещё один опыт нужен?

— Проверил, — нехотя признал я, перенося на него часть веса. — Всё не так хорошо, как хотелось.

Он удерживал меня надёжно, но мне всё равно хотелось отстраниться. Раздражение не отпускало. Тело вело себя так, словно принадлежало другому человеку. Особенно унизительно было то, что слабость не сопровождалась какой–то резкой болью, которую можно терпеть и игнорировать. Ничего подобного. Просто ноги в любой момент могли решить, что стоять им больше не хочется.

Я мысленно разложил собственное состояние по признакам. Нарушение равновесия. Звон в ушах. Двоение в глазах. Тошнота. Слабость. Потеря сознания. Никакого особого медицинского образования для вывода не требовалось. Контузия. Причём тяжёлая. Я прекрасно понимал это и одновременно пытался убедить себя в совершенно противоположном — короткий отдых и организм вернётся в норму. Самому эта мысль казалась подозрительно удобной, но расставаться с ней не хотелось.

Мы успели пройти ещё несколько шагов, когда желудок неожиданно свело так сильно, что я согнулся почти пополам. Гаврилюк едва удержал меня на ногах. Меня стошнило. Желудок был практически пуст, поэтому на мостовую выплеснулось совсем немного густой горькой жидкости. Желчь обожгла горло, в глазах выступили слёзы, мышцы живота свело, а при следующем судорожном позыве наружу вышло лишь несколько капель. Я буквально повис на Грише, как мешок, ожидая, пока перестанет выворачивать.

— Ну, всё, Володя, хватит изображать здорового, — встревоженно и одновременно сердито произнёс Гаврилюк, придерживая меня за пояс. — Тебя уже желчью рвёт, а ты всё пытаешься куда–то идти.

Я несколько раз сглотнул, но горечь никуда не исчезла. В голове после приступа стало ещё тяжелее, а звон в ушах усилился до почти сплошного писка.

— Минут десять посижу — отпустит, — упрямо произнёс я, хотя теперь фраза прозвучала неубедительно.

Гаврилюк несколько секунд смотрел на меня, явно подбирая выражение поприличнее.

— Через десять минут ты, наверное, ещё и танк на руках поднимешь, — наконец усмехнулся он. — Давай хотя бы до стеночки доберёмся.

Спорить оказалось слишком тяжело. Мы медленно двинулись к ближайшему дому, и теперь я уже не пытался убрать его руку. Гриша принял на себя заметную часть моего веса, а я заставлял ноги переставляться одну за другой, стараясь смотреть только вниз и не переводить взгляд на дальние предметы. У стены, возле дверного проёма, лежала полоска тени. До неё было всего несколько метров, но последние два шага дались тяжелее всего. Левая нога опять задрожала, правая словно стала тяжелее раза в два, и когда Гаврилюк помог мне опуститься на землю, я почувствовал почти неприличное облегчение.

Штукатурка за спиной оказалась тёплой. Я осторожно прислонился к ней плечами, не касаясь затылком, потому что любое давление на голову отзывалось неприятной тупой болью где–то внутри черепа. Перед нами лежала улица, вдоль которой ещё тянулся сероватый дым от горящего немецкого грузовика. Отсюда хорошо было видно опрокинутую «полуторку», искорёженную раму нашей установки и валяющиеся неподалеку желоба. Дальше, за дымом, никакого движения уже не просматривалось. Немцы отступили, чёрные фигуры тоже ушли из поля зрения, хотя издалека всё ещё доносились отдельные выстрелы.

Гаврилюк растерянно топтался рядом. Он сделал два шага к машине, вернулся, посмотрел на меня, снова оглянулся на улицу, словно никак не мог решить, что сейчас важнее: тащить меня куда–то, следить за отходом немцев или звать кого–нибудь на помощь. В бою Гриша выглядел значительно увереннее. Там задача была понятной. Увидел врага — ищи укрытие, стреляй, помогай товарищу. А здесь рядом сидел человек, который вроде бы говорил связно и даже пытался шутить, но при этом не мог пройти десять метров без поддержки.

— Гриша, прекрати вокруг меня круги нарезать, — раздражённо попросил я. — У меня и без тебя всё перед глазами двигается.

— А что мне с тобой делать? — возмутился Гаврилюк, остановившись. — Ты вроде соображаешь нормально, а через три шага складываешься. Тебя в госпиталь надо тащить.

— Посижу немного, — отмахнулся я. — Глядишь, станет легче.

— Ты уже себе лечение назначил? — ехидно уточнил Гаврилюк. — Очень удобно. Врачей можно распускать.

— Не мешай человеку выздоравливать.

— Я бы с удовольствием, только человек всё время падает.

Я усмехнулся и тут же пожалел об этом. В висках болезненно дёрнуло, перед глазами пробежали серые пятна. Пришлось несколько секунд сидеть неподвижно и ждать, пока они исчезнут. Когда зрение очистилось, я снова посмотрел на опрокинутую «полуторку». В этом ракурсе машина выглядела особенно жалко. Помятая кабина смотрела на улицу пустым лобовым проёмом, остатки защиты из кровельных листов торчали рваными краями. На фоне всей этой картины я внезапно вспомнил о «ППД».

— Гриша, — позвал я, выпрямляясь, насколько позволяла больная голова. — Автомат достань.

Гаврилюк медленно повернулся.

— На хера тебе сейчас автомат? — раздражённо сказал он.

— Нужен! — упрямо ответил я. — Нельзя оружие бросать!

Гаврилюк закатил глаза и тяжело выдохнул.

— Сиди здесь, — проворчал он. — Только не вздумай вставать, пока меня не будет.

— Никуда не денусь, — пообещал я.

Гриша подошёл к передней части кабины, присел возле выбитого лобового стекла и заглянул внутрь. Несколько секунд он просто оценивал обстановку, следом сунул туда обе руки, повернул голову, попытался дотянуться до рулевой колонки и сразу отдёрнулся. По его лицу было видно, что внутри всё выглядит ещё хуже, чем снаружи. Разлитый электролит никуда не исчез, аккумулятор лежал в нижней части кабины, металл был смят, а сам «ППД» застрял так, словно специально выбрал самое неудобное место.

— Видишь его? — окликнул я.

Гаврилюк, не оборачиваясь, махнул рукой.

— Вижу, — раздражённо отозвался он. — Ты его туда специально засунул?

Он снова сунул голову в лобовой проём и почти по плечи исчез внутри. Через несколько секунд послышался металлический скрежет.

— Приклад на себя тяни, — подсказал я. — Магазин проверь. Может, им упёрся.

Гаврилюк высунулся наружу и сердито посмотрел в мою сторону.

— Я сам понимаю, куда его тянуть, — буркнул он. — Ты можешь хотя бы одну минуту не руководить?

Я замолчал, хотя никак не мог отделаться от раздражающего чувства полной бесполезности. Гаврилюк несколько раз менял положение, приседал ниже, снова просовывал голову и руки внутрь, выныривал, чтобы перевести дыхание, опять лез в кабину. Я сидел в нескольких метрах и ничем не мог помочь.

— Нашёл, — вдруг сказал Гриша. — Он обрезком ремня за педаль зацепился. Сейчас освобожу.

Гаврилюк что–то провернул, выругался, на секунду исчез внутри почти целиком, и наконец резко отшатнулся. В руках у него появился «ППД». Он поднялся, посмотрел на оружие, словно лично победил очень упрямого противника, и направился ко мне.

— На, — проворчал Гаврилюк, протягивая автомат. — Вроде бы целый.

— Я в тебе не сомневался, — усмехнулся я.

Я положил «ППД» поперёк колен и внимательно осмотрел. Приклад и кожух ствола были исцарапаны, но серьёзных повреждений не было. Магазин плотно сидел на своем месте, не болтался. Я машинально провёл ладонью по поясу, проверяя подсумки с запасными магазинами, и замер.

Один был на месте.

Второго не было.

Несколько секунд я надеялся, что просто не нащупал его из–за неудобной позы, и проверил ещё раз. Пусто. Скорее всего, подсумок сорвало, когда я выбирался из кабины через верхнюю пассажирскую дверь, цеплялся одеждой и снаряжением за покорёженный металл и почти висел на руках Гаврилюка.

— Гриша… — позвал я.

Он остановился и посмотрел на меня с таким выражением, будто заранее знал, что услышит.

— Что ещё ты потерял? — мрачно поинтересовался Гаврилюк.

— Подсумок с запасным магазином.

Гриша медленно прикрыл глаза.

— Нет, Володя, — твёрдо возразил он. — Даже не начинай.

— Гриша, ну просто глянь в кабине, наверняка он просто внизу валяется, — упрямо продолжил я.

Гаврилюк несколько секунд молчал, тяжело дыша через нос, следом резко развернулся.

— Если я его сразу не найду, больше туда не полезу, — раздражённо предупредил он.

Гаврилюк присел на корточки перед проемом лобового стекла, сунул голову внутрь, радостно хекнул, затем просунул руку глубже, почти до плеча.

Именно в этот момент появился Корбут.

Максим Петрович неторопливо шёл по улице и сперва даже не заметил меня. Его взгляд сразу прилип к «полуторке». Старик остановился метрах в пяти, с совершенно убитым видом, будто перед ним лежало тело близкого родственника, перевёл глаза на смятый кузов, на раму установки, на сорванные желоба возле стены и только после этого подошёл ближе. На лице у него постепенно проступало выражение профессионального оскорбления. Он обошёл машину по кругу, нагнулся, разглядывая конструкцию, выпрямился, сделал ещё один круг, и только тогда увидел меня.

— Военный, ты ездить разучился? — сердито поинтересовался Максим Петрович, уперев руки в бока.

Я не удержался от усмешки.

— Прости, Петрович, немцы помешали красиво припарковаться, — виновато произнёс я.

Корбут нахмурился.

— Чего сделать? — подозрительно уточнил он.

— Припарковаться, — повторил я, но, увидев, что старик меня не понимает, махнул рукой. — Да, забей!

— Говори по–человечески! — проворчал Максим Петрович.

Корбут потерял ко мне интерес и вернулся к установке. Теперь он осматривал её предельно внимательно. Присел возле смятой рамы, провёл пальцами по искривлённому профилю, попробовал рукой одно из креплений, поднял сорванный желоб, повертел его в руках, внимательно посмотрел на рваные пробоины и вмятины. Старик не спешил. Он словно мысленно возвращал каждую деталь на прежнее место и одновременно оценивал, сколько работы потребуется, чтобы это сделать в действительности.

— Здесь повело, — начал рассуждать Корбут вслух, показывая на раму. — Крепление вот здесь вырвало. Поперечину смяло. Этот профиль уже нормально не вытянуть. Можно, конечно, возиться, греть, править, снова сверлить, но смысла не вижу.

— Совсем всё? — уточнил я.

Максим Петрович недовольно покосился на меня.

— Я разве сказал, что всё, военный? — возразил Корбут. — Я сказал, что ее выправлять смысла нет. Пока мы её вытянем, пока крепления переделаем, пока геометрию восстановим… Новую собрать быстрее! Эта установка отстрелялась. А задумка работает!

Я перевёл взгляд на искорёженный каркас. Возражать было нечего. Принцип действительно работал. Установка трижды выпустила «эрэсы», одна ракета попала в танк, другая сожгла грузовик, а сами пуски заставили немецкую колонну остановиться и отвлекли на себя огонь. Точность была отвратительной, конструкция примитивной, управление ещё примитивнее, но идея доказала право на существование. Если доживём до вечера, можно будет подумать, как сделать следующую установку нормально.

Из кабины наконец вылез Гаврилюк. Он выпрямился, держа в руке подсумок.

— Нашёл! — удовлетворённо объявил Гриша, подходя ко мне. — Возле педалей валялся. На, и больше я туда не полезу.

— Спасибо, — искренне поблагодарил я, принимая подсумок.

— Если сейчас выяснится, что внутри машины осталась ещё какая–нибудь жизненно важная вещь, будешь доставать сам, — предупредил Гаврилюк.

С противоположного конца улицы донёсся рёв мотоциклетного двигателя. Мы синхронно повернули головы на звук. Через несколько секунд показался знакомый «Цюндапп», за рулём которого сидел лейтенант Смирнов. Он двигался уверенно, без лишней спешки, оглядывая пространство перед собой и по сторонам. Подъехав ближе, сбросил скорость, остановился у стены и заглушил мотор.

Сперва лейтенант посмотрел туда, где продолжал гореть немецкий грузовик, затем перевёл взгляд на опрокинутую «полуторку», сорванные желоба, и искривлённую раму. Только после этого посмотрел на меня и Корбута, который стоял рядом с остатками своего творения.

— Что тут у вас произошло, Сошников? — поинтересовался Смирнов, подходя ближе. — Мне уже доложили, что здесь ракеты запускали. Неужели с этой кучи хлама?

Корбут выпрямился так резко, словно получил личное оскорбление.

— Ты, военный, если в ракетной технике не разбираешься, лучше молчи! — возмущённо отчитал Максим Петрович лейтенанта. — Это не хлам, а система залпового огня конструкции Корбута! И мы с её помощью чуть танк не подбили!

— Конструкции Корбута? — с заметным интересом переспросил Смирнов.

— А чьей же ещё? — гордо сказал Максим Петрович. — Я эту штуку лично собирал!

Я усмехнулся. Гаврилюк тоже не удержался от улыбки. Смирнов покачал головой, но спорить с Корбутом не стал.

— Хорошо, конструктор, — примирительно произнёс лейтенант. — С системой залпового огня разобрались. Теперь хотелось бы понять, каким образом она оказалась на боку вместе с машиной.

Он перевёл взгляд на меня.

— Сошников, что здесь было? — серьёзно уточнил Смирнов.

Я вдохнул, собираясь начать доклад.

— Товарищ лейтенант, мы…

Под нижними рёбрами внезапно возник болезненный спазм, сразу поднялся выше, к глотке. Я попытался сглотнуть, но это лишь усилило тошноту. Пришлось прижать ладонь ко рту и наклониться вперёд, стараясь не спровоцировать новый приступ. Смирнов нахмурился, Гаврилюк шагнул ближе.

— Володя, тебе опять плохо? — встревоженно уточнил Григорий.

Я махнул рукой, показывая, что сейчас отпустит, но так ничего и не смог из себя выдавить.

— Товарищ лейтенант, я доложу, — предложил Гаврилюк, внимательно глядя на меня. — Сошников сейчас… не может.

— Докладывай, — разрешил Смирнов.

Гриша вытянулся по стойке «смирно».

— В мастерских мы собрали установку для запуска «эрэсов», — начал Гаврилюк, показывая рукой на перевёрнутую «полуторку». — Две направляющие поставили на раму в кузове, провода вывели в кабину, аккумулятор поставили у пассажирского места.

— И эта… хм… штука… действительно сработала? — уточнил лейтенант.

— Три залпа дала! — гордо вмешался Максим Петрович.

Гаврилюк продолжил:

— Приехал Коваленко. Заорал, что немцы прорвались со стороны Клёнников, танки идут к городу, а всех, кто может держать оружие, собирают на южную окраину.

— Это я Николая послал, — объяснил Смирнов.

— Мы погрузились в «полуторку» и поехали, — продолжил Гриша. — Приехали сюда, увидели два немецких танка, за ними грузовики с мотопехотой. Сошников велел всем спешиться и уйти в укрытия, а сам остался в кабине.

Лейтенант резко посмотрел на меня.

— Зачем? — недоверчиво уточнил он.

— Другого способа стрелять не было, товарищ лейтенант, — ответил Гаврилюк. — Установка наводилась всей машиной. Запуск производился замыканием электрической цепи из кабины.

Корбут довольно кивнул.

— Наведение корпусом носителя, — важно уточнил Максим Петрович.

Смирнов едва заметно улыбнулся.

Гаврилюк продолжил:

— Первый залп Сошников дал по танкам. Одна ракета ушла мимо, вторая попала под башню.

— Подбили? — оживился Смирнов.

— Нет, товарищ лейтенант, — поморщился Гаврилюк. — Мы уже решили, что всё, сгорел, но танк выдержал. Что–то на нем повредило, но машина осталась на ходу. Тогда Сошников загнал «полуторку» в переулок, зарядил установку и выехал ещё раз.

Смирнов нахмурился.

— Выехал на изготовившегося врага? — уточнил он.

— Ну, да, — хмуро усмехнулся Гаврилюк. — Дал еще залп. «Эрэсы» летали как хотели. Оба прошли мимо. Немцы уже поняли, откуда по ним запускают ракеты, и открыли огонь по машине. Кабину продырявили, желоба побили, осколками раму зацепило, но установка ещё работала. Но этот дурак… Ох, простите, красноармеец Сошников выехал третий раз. Взял правее. Бахнул. Одна ракета снова промахнулась, а вторая попала в грузовик.

Смирнов медленно перевёл взгляд на горящую машину.

— Неужели попал? — с явным недоверием переспросил он.

— Как есть — угодил точно в капот! — подтвердил Корбут. — Его сразу разнесло.

Оценивать собственный бой в пересказе Гаврилюка оказалось очень странно. Теперь мои действия действительно выглядели полным сумасшествием.

Гриша посмотрел на меня и продолжил:

— Уехать с позиции Сошников не успел — танк выстрелил. Снаряд лег рядом. Взрывной волной машину швырнуло на бок.

Смирнов нахмурился ещё сильнее.

— Сошников был внутри? — уточнил он.

— Его в кабине зажало, — ответил Гаврилюк. — Я его вытащил. А потом немцы отходить начали.

— Гриша, не преувеличивай, — прохрипел я, наконец заставив горло работать. — Они только после атаки сбежали!

Гаврилюк резко повернулся ко мне.

— Чего я преувеличиваю? — возмутился он. — Отползать они начали еще до атаки.

Смирнов медленно кивнул и посмотрел в ту сторону, где скрылась немецкая техника.

— Немцы ушли потому, что по ним с фланга ударили моряки, — пояснил лейтенант. — Рота морской пехоты Пинской флотилии. Они успели зайти с фланга, когда колонна здесь остановилась. Но и вы, похоже, постарались.

Я вспомнил фигуры в черной форме на дальнем конце улицы. Всё сразу встало на место.

Смирнов повернулся ко мне и несколько секунд рассматривал, как какую–то экзотическую вещицу.

— Сошников, тебе бы в госпиталь надо, — нахмурившись, произнёс Смирнов. — На тебе лица нет.

— Товарищ лейтенант, я скоро приду в норму, — попытался возразить я.

Гаврилюк фыркнул.

— Он уже третий раз это повторяет. Только каждый раз выглядит всё хуже, — наябедничал Гриша.

— Ясно, — кивнул Смирнов. — Садись в коляску, Сошников, отвезу в госпиталь.

— Товарищ лейтенант… — просительно протянул я.

— Даже не начинай, Сошников! — пресёк Смирнов. — Это не предложение, это приказ!

Я недовольно поморщился.

Смирнов повернулся к Грише.

— Гаврилюк, остаёшься за старшего, — распорядился он. — Людей собери, смотри за улицей и не расслабляйся. Немцы отошли, но это не значит, что они не попробуют сунуться снова. Я пришлю вам замену.

— Понял, товарищ лейтенант, — кивнул Гаврилюк, осматриваясь с каким–то странным выражением лица — по–хозяйски.

Я упёрся ладонью в стену и попытался подняться самостоятельно. Первые секунды всё выглядело вполне достойно. Ноги выпрямились, вес держали, я даже успел отойти от стены. Следом мир снова качнулся, левое колено ослабло, и Смирнов вместе с Гаврилюком одновременно подхватили меня с двух сторон.

До мотоцикла было несколько метров, но к концу этого пути я уже почти висел между ними. Смирнов помог мне перелезть в коляску, Гаврилюк придерживал с другой стороны. «ППД» уложили на колени. Я устроился как смог, стараясь не запрокидывать голову.

Корбут стоял возле «полуторки» и смотрел на меня со смесью жалости и гордости, как на смертельно больного сына.

— Петрович, подумай пока над установкой побольше, с четырьмя направляющими, качающимися в вертикальной плоскости, — попросил я, поворачиваясь к нему.

— Езжай лечись, военный. Когда перестанешь падать, вместе подумаем, — проворчал Корбут.

Смирнов сел за руль и завёл двигатель. Мотоцикл тронулся, и первые несколько минут я вообще не думал ни о городе, ни о немцах, ни о моряках. Главной задачей стало не позволить желудку снова вывернуться. Вибрация коляски отзывалась в голове неприятными толчками, мотор ревел совсем рядом, а звон в ушах накладывался на его звук так, что временами невозможно было понять, какой шум настоящий. Я держался одной рукой за край коляски, второй придерживал «ППД» и старался смотреть только на ближайшие предметы.

Мимо проплывали дома и улицы Пинска. Немцы в город так и не ворвались, поэтому здесь не было следов уличного боя. Над дальними крышами висел дым, принесённый со стороны окраин, но сам город ещё сохранял почти обычный внешний вид, если не считать выбитых стекол. От этого возникало странное ощущение, будто война окружила Пинск плотным кольцом, давит на него со всех сторон, а внутри кварталов пока остаётся тонкий слой прежней жизни.

Я попытался посмотреть дальше по улице и сразу пожалел. Ближайший перекрёсток раздвоился, фасад на правой стороне поплыл, а два окна превратились в четыре. Пришлось снова опустить взгляд на борт коляски. Через несколько минут я вспомнил, что так и не узнал, что происходит на других направлениях.

— Товарищ лейтенант! — крикнул я, стараясь перекрыть шум двигателя. — Что было на западном и северо–западном участках⁈

Смирнов слегка повернул голову, не отвлекаясь от дороги.

— Немцы атаковали почти одновременно! — прокричал он через плечо. — И на западе, и на северо–западе!

Я крепче вцепился в борт.

— Позиции удержали⁈

— Удержали! — отозвался Смирнов. — Твои фугасы сработали! Сколько немецких солдат погибло — неизвестно, но, судя по тому, что развивать наступление они не стали, потери существенные.

Я радостно откинулся назад. Именно этого и требовалось добиться — сорвать темп, заставить врага остановиться, перегруппироваться и дать нашим ещё немного времени.

Мотоцикл свернул, и над крышами справа показалась более плотная полоса дыма. Я вспомнил взрыв, который услышал ещё до появления немецких танков.

— Товарищ лейтенант! — снова окликнул я Смирнова. — А что рвануло со стороны Клёнников?

— Там сапёры дорогу успели заминировать! — ответил лейтенант. — Когда немцы пошли, подорвали!

Я вспомнил, что именно там находился старшина Рябов.

— А что с самими сапёрами? — спросил я, наклоняясь вперёд.

Смирнов не ответил сразу. Мотоцикл проходил поворот, и ему пришлось полностью сосредоточиться на дороге. Когда машина выровнялась, лейтенант повернул голову.

— Не знаем! — громко произнёс он. — Связи с ними пока нет!

Больше спрашивать было нечего. Несмотря на мощный взрыв, немецкая мобильная группа всё же пробилась дальше, а что стало с бойцами, которые встретили её на дороге, пока никто не представлял. Я попытался не додумывать. В нынешнем состоянии воображение и без того работало слишком охотно.

Через некоторое время Смирнов сбросил скорость. Я поднял взгляд и увидел госпиталь. Во дворе снова было тесно. Ещё с улицы бросалось в глаза большое количество людей, и когда мотоцикл въехал внутрь и остановился, стало понятно, что раненых здесь не меньше трёх десятков. Часть лежала на носилках, несколько бойцов сидели у стены. Между ними двигались санитары и медсёстры. В воздухе смешались запахи пота, крови и пыли, и от этого желудок снова неприятно сжался.

Смирнов заглушил двигатель. После рёва окружающие звуки показались необычно отчётливыми. Голоса раненых, шаги, скрип носилок, команды медиков. Я попытался самостоятельно выбраться из коляски, поставил ногу на землю и сразу почувствовал, как поверхность под ней качнулась.

— Не торопись, — предупредил Смирнов, подходя сбоку.

— Я сам, товарищ лейтенант, — упрямо произнёс я.

— Это я уже слышал.

Он взял меня за локоть. Я всё–таки поднялся и почти сразу перенёс часть веса на коляску. В этот момент из здания вышла Елизавета Игоревна. Она заметила нас и направилась прямо к мотоциклу.

Сначала на её лице появилось удивление. Потом удивление сменилось таким выражением, что я заранее понял: разговор будет неприятным.

— Ну, здравствуй, красавчик, — произнесла Елизавета Игоревна, остановившись передо мной и оглядывая с головы до ног. — Как ты умудрился довести себя до такого состояния?

Я попытался улыбнуться.

— Работа нервная, Елизавета Игоревна, — пробормотал я.

— Это я вижу, — нахмурилась она. — Ты вообще сам стоишь или только с лейтенантом?

— Иногда сам стою, — ответил я.

Елизавета Игоревна подошла ближе.

— Сознание терял? — спросила она.

— Примерно на минуту, — ответил я.

Она бесцеремонно приподняла мне верхнее веко, посмотрела в один глаз, следом во второй. Движения у неё были быстрыми и уверенными.

— Свет раздражает? — уточнила Елизавета Игоревна.

— Да.

— Перед глазами двоится?

— Если смотрю далеко, сильнее.

— Сейчас двоится? — настойчиво переспросила она.

Я посмотрел на её лицо. Оно было в одном экземпляре. Перевёл взгляд на окно за плечом, и рама сразу распалась на две.

— Вы не двоитесь, а окно — да, — признался я.

— Голова кружится? — продолжила Елизавета Игоревна.

— Только при движении.

— В ушах звенит?

— Постоянно.

— Тошнило?

— Да.

Она тяжело вздохнула и поднесла к моему лицу палец.

— За пальцем следи, голову не поворачивай, — распорядилась Елизавета Игоревна.

Я проследил глазами вправо, следом влево. Когда палец ушёл дальше к краю поля зрения, изображение снова начало раздваиваться. Елизавета Игоревна внимательно наблюдала за глазами, затем опять проверила зрачки.

— Теперь встань ровно и убери руку от лейтенанта, — потребовала она.

— Я и так ровно стою.

— Нет, красавчик, ты сейчас на нём висишь.

Я убрал руку.

Секунды три всё было нормально.

На четвёртой тело начало уходить в сторону.

Смирнов снова подхватил меня за локоть.

Елизавета Игоревна сразу кивнула, словно получила последнее недостающее подтверждение.

— Достаточно, — решительно произнесла она. — Сильная контузия. Тебе нужен покой и наблюдение.

— Елизавета Игоревна, мне просто надо пару часиков поспать, — вяло возразил я.

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

— Красавчик, и давно ты научился диагнозы ставить? — ехидно поинтересовалась Елизавета Игоревна.

Я перевёл взгляд на Смирнова, надеясь хотя бы на минимальную поддержку.

Лейтенант усмехнулся.

— Не смотри на меня, — сказал он. — Я тебя сюда привёз и обратно не повезу.

Елизавета Игоревна повернулась к зданию.

— Катя! — позвала.

Через несколько секунд к ней подошла Соболева. Девушка выглядела уставшей. Увидев меня рядом с мотоциклом, она удивлённо подняла брови и сразу направилась к нам.

— Володя, ты? — произнесла Катя, подходя ближе.

— Рад, что меня здесь помнят, — усмехнулся я.

Елизавета Игоревна указала на меня.

— Катя, проводи этого красавчика в палату, — распорядилась она. — К тому сержанту, который тоже уверен, что здоров.

Катя подошла ближе и взяла меня под локоть. Я посмотрел на «ППД», лежавший в коляске.

— Товарищ лейтенант, присмотрите за автоматом, — попросил я.

— Присмотрю, — кивнул Смирнов. — Ты только не вздумай из палаты убежать.

После этих слов он вернулся к мотоциклу и завел двигатель, а Катя повела меня к зданию. Первые несколько шагов я ещё пытался идти почти самостоятельно, только слегка опираясь на её руку. Возле входа пол снова поплыл, и Соболева сразу сильнее сжала локоть.

— Катя, я сам дойду, — недовольно пробормотал я.

— Я уже вижу, как ты сам ходишь, — усмехнулась она, не отпуская.

В коридоре было прохладнее, чем во дворе. Запах карболки здесь чувствовался гораздо сильнее, к нему примешивались запахи крови и пота. Где–то рядом разговаривали раненые, из операционной доносились голоса Рябинина и Астахова, но я почти не различал отдельных слов. Звон в ушах усиливался и ослабевал волнами, а шаги по коридору отдавались в голове так, словно мы шли по деревянному мосту.

Катя подстраивалась под мой темп, не торопила и держала достаточно крепко, чтобы я не упал, но при этом делала вид, будто просто идёт рядом. Это раздражало значительно меньше, чем когда меня тащили Гаврилюк со Смирновым.

— Много сегодня раненых привезли? — поинтересовался я, стараясь смотреть только вперёд.

— Хватает, — устало произнесла Соболева. — С утра почти без передышки.

— С западного участка?

— С разных направлений, — ответила Катя. — Работы всем хватает.

Она повернула голову и внимательно посмотрела на меня.

— А тебя–то кто так приложил? — спросила Соболева.

— Да так… попал в ДТП, — пояснил я.

Катя чуть не остановилась.

— ДТП? — удивлённо переспросила она.

— Дорожно–транспортное происшествие. Не справился с управлением машиной, опрокинулся. И, видимо ударился головой.

Соболева покачала головой.

— Володя, нормальные люди на тему здоровья не шутят, — неодобрительно заметила она.

— Катя, далеко ещё? — спросил я, стараясь не показывать, насколько сильно уже навалился на её руку.

Через несколько шагов она остановилась возле двери и открыла её. Я вошёл в палату, сперва увидел несколько коек, белые простыни, узкий проход между ними, а затем знакомое лицо.

Зимин лежал на койке у окна и при нашем появлении сразу приподнялся на локте. Он всё ещё был бледен, но глаза оставались ясными. Увидев меня, сержант мгновенно нахмурился.

— Вовка, тебя тоже поранило? — встревоженно произнёс Зимин, внимательно разглядывая меня. — Что происходит в городе? Немцев отбили?

Катя подвела меня к свободной койке. Я сел и почувствовал, что дальше сопротивляться уже просто нечем. Всё тело стало тяжёлым, мышцы расслаблялись сами, веки опускались. Я лёг, повернул голову к Зимину и с трудом удержал глаза открытыми ещё несколько секунд.

— Мы отбились, Зима… — выдохнул я.

Сознание провалилось в сон почти сразу.