Сначала вернулся звук.

Не весь сразу, а как–то странно, искажённо, словно уши залили водой, а окружающий мир отодвинули на несколько десятков метров. Где–то далеко гудело, звенело, что–то металлически скрежетало, и сквозь этот «черный шум» пробивался человеческий голос. Он то приближался, то снова проваливался куда–то в пустоту, и я никак не мог понять, слышу его на самом деле или он существует только у меня в голове.

— Володя! Володя, очнись! — надрывался Гаврилюк, и даже сквозь звон в ушах я различил в его голосе настоящее отчаяние. — Да очнись же ты! Ты меня слышишь⁈

Я попытался открыть глаза.

Получилось не сразу.

Веки словно налились свинцом, а когда наконец разлепились, никакой пользы это не принесло. Перед глазами плавало мутное серое пятно, пересечённое тёмными полосами. Оно медленно качнулось вправо, вернулось обратно, расплылось, на мгновение стало резче, и я внезапно понял, что смотрю на приборную доску «полуторки».

Только находилась она почему–то совершенно не там, где должна была быть — над головой

Я лежал на левом боку, в «позе эмбриона».

Голова упиралась во что–то жёсткое, левое плечо ныло так, будто на него свалили мешок с цементом, колени были согнуты под неудобным углом, а руль упирался в грудь. Солнце проникало в кабину через разбитое лобовое стекло, которое почему–то располагалось вертикально.

Я попытался пошевелиться.

Мир вокруг качнулся. И начал медленно вращаться. К горлу подкатила тошнота. Я зажмурился, вцепившись пальцами во что–то металлическое, дождался, когда ощущение вращения немного ослабнет, и снова открыл глаза.

— Володя! — вновь заорал Гаврилюк. — Сошников, мать твою, да отзовись!

Теперь я увидел его.

Гриша сидел на корточках прямо перед выбитым лобовым стеклом. Его лицо оказалось почти на одном уровне с моим, только снаружи, за покорёженной рамкой. Сначала я видел двух Гаврилюков. Один немного левее, второй правее. Они синхронно двигались, хмурились и что–то кричали. Я моргнул несколько раз, попытался сфокусироваться на переносице ближайшего и, наконец, заставил оба лица слиться в одно.

Гаврилюк был весь в пыли, по лбу тянулась грязная полоса. Губы быстро двигались, а голос всё равно доходил до меня словно через толстую стену.

— Чего орёшь?.. — прохрипел я и сам удивился тому, насколько чужим оказался собственный голос.

Гриша замер.

На его лице мелькнуло такое облегчение, что я даже попытался усмехнуться.

— Живой! — выдохнул Гаврилюк, снова подавшись к лобовому проёму. — Володя, ты меня слышишь? Руками можешь шевелить? Ноги чувствуешь?

— Если будешь так орать, скоро вообще ничего слышать не буду, — пробормотал я, пытаясь поднять голову. — Что случилось?

— Ты перевернулся! — выкрикнул Гаврилюк, ткнув рукой куда–то в сторону кузова. — Танк выстрелил! Снаряд рядом с тобой рванул, в десятке метров, машину ударной волной швырнуло на бок! Я уже думал, всё, приехали!

Я закрыл глаза.

В памяти всплыло последнее мгновение: угол дома впереди, спасительный переулок, Гаврилюк, размахивающий руками. И внезапная белая вспышка.

Повезло — не прямое попадание. Если бы танковый снаряд угодил в «полуторку», я бы сейчас не разговаривал с Гришей и не пытался понять, почему приборная доска находится над головой.

Я снова открыл глаза.

— Долго я тут валяюсь? — спросил я, с трудом удерживая взгляд на Гаврилюке.

— Да какие долго! — раздражённо отмахнулся он. — Минуту, может, даже меньше! Я сразу к тебе рванул, как только пыль немного разошлась. Давай выбирайся, пока эти сволочи не решили проверить результат ещё одним снарядом.

Всего минута в отключке?

А ощущалось так, будто между вспышкой и голосом Гриши прошла половина дня.

Я попытался подтянуть ноги.

Левая ступня упёрлась в боковую стенку кабины, которая теперь выполняла роль пола. Правое колено скользнуло по сиденью. Всё тело немедленно отозвалось болью в десятке мест, но ничего такого, что напоминало бы перелом или серьёзное ранение, я пока не чувствовал.

А вот с головой всё было намного хуже.

В ушах продолжал стоять непрерывный звон. Где–то за ним слышалась стрельба, но отдельные звуки сливались в глухой треск. Перед глазами время от времени пробегали тёмные пятна. Стоило повернуть голову чуть быстрее, как дома за Гаврилюком начинали медленно наклоняться.

Похоже, меня конкретно контузило.

— Гриша, машина на каком боку? — спросил я.

Гаврилюк уставился на меня с недоверием.

— Ты серьёзно сейчас?

— Абсолютно.

— На левом! — повысил голос Гриша. — Водительской стороной на мостовой. Пассажирская дверь сверху.

Я посмотрел вверх.

Точнее, туда, где теперь находился верх.

Пассажирское место оказалось почти над моей головой, а дверь за ним действительно лежала горизонтально, словно крышка большого железного ящика. Её нижний край был немного вмят, но сама дверь вроде бы сохранилась.

Но хуже было другое — в ногах пассажирского места стоял аккумулятор, который мы использовали для запуска «эрэсов». Только теперь пол кабины превратился в вертикальную стенку, и тяжёлая батарея висела на ней боком.

Крепление каким–то чудом выдержало.

Но именно, что каким–то чудом — металлическая планка, которой аккумулятор притянули к полу, выгнулась дугой, один край крепления заметно вытянуло, и черная эбонитовая коробка теперь висела под ненормальным углом, словно собиралась при следующем толчке сорваться и рухнуть прямо на меня.

— Вот только тебя мне сейчас не хватало… — пробормотал я, вглядываясь.

По стенке батареи тянулись мокрые дорожки.

Электролит.

Аккумулятор оставался целым, корпус вроде бы нигде не треснул, однако после переворота жидкость начала вытекать через неплотные пробки и вентиляционные отверстия. Вскоре тонкие «ручейки» электролита соберутся в капли, которые начнут падать точно на меня.

Я упёрся рукой в сиденье и попытался подтянуть корпус.

В голове сразу поплыло.

Пришлось замереть.

Первая капля электролита сорвалась с нижнего края корпуса и упала мне на сапог.

Следом ещё одна.

Я торопливо отдернул ногу.

— Прекрасно, — процедил я. — Просто замечательно.

— Володя, хватит трепаться! — рявкнул Гриша. — Лезь наверх!

Я кое–как извернулся, опустил ноги вниз и начал привставать.

И тут меня резко дёрнуло назад.

Ремень больно впился в плечо.

Я чуть не рухнул обратно на бок.

— Да твою же мать…

Попытался встать ещё раз.

Не получилось.

Что–то намертво удерживало меня внутри кабины.

Несколько секунд я тупо смотрел на собственное плечо, пытаясь заставить заторможенную взрывом голову решить простейшую задачу. Ремень уходил куда–то вниз и назад. Проследив его взглядом, я, наконец, увидел приклад своего «ППД».

Автомат при перевороте зажало между стенкой кабины и рулевой колонкой. То ли магазин, то ли рычаг взведения затвора зацепились за покорёженный металл, а ремень, всё ещё висевший у меня через плечо, натянулся как буксировочный трос.

Я потянул оружие за приклад.

Никакого результата.

Дёрнул сильнее.

«ППД» только глубже застрял где–то возле руля, а ремень ещё сильнее прижал меня к кабине.

Сверху снова закапало.

Теперь уже чаще.

— Володя, ну, что там у тебя⁈ Чего ты застрял? Давай, быстрее! — потребовал Гаврилюк, снова заглядывая через лобовой проём.

— Автомат застрял, — раздражённо бросил я. — Ремень не даёт вылезти.

— Сними ремень через голову!

Я попробовал.

И почти сразу отказался от этой затеи.

Для этого требовалось развернуться, освободить руку, как–то протащить ремень через плечо и голову, одновременно не свалившись обратно в нижнюю часть кабины. В нормальном состоянии справился бы за несколько секунд. Сейчас мир начинал вращаться от одного резкого движения.

А над головой продолжал висеть тяжёлый аккумулятор.

Крепление снова тихо скрипнуло.

Этого мне хватило.

— Да пошёл ты, — сказал я автомату.

Подтянул правую ногу, просунул пальцы в голенище сапога и нащупал рукоять финки.

Нож легко перерезал толстую дубленую кожу ремня.

«ППД» с глухим стуком провалился вниз.

— Всё, — выдохнул я, убирая финку обратно за голенище.

Потом резко выпрямился и толкнул руками пассажирскую дверцу над головой. Она не поддалась.

— Гриша, выручай! — попросил я. — Дверь заклинило.

— Сейчас, — отозвался Гаврилюк и исчез из лобового проёма.

Через несколько секунд над головой заскрежетал металл. Дверь дрогнула и приподнялась. Я увидел полоску неба.

Гаврилюк снаружи громко выругался, употребив несколько незнакомых мне оборотов, навалился сильнее, и дверь открылась полностью.

Солнечный свет хлынул внутрь.

На его фоне аккумулятор выглядел ещё неприятнее. Крепление действительно выгнуло, один конец планки вырвало из пола. Но я не собирался проверять, надолго ли его хватит.

— Володя, давай руку! — крикнул Гаврилюк сверху.

Я поднял правую руку.

Гаврилюк ухватил её за запястье.

Подтянул.

Я оттолкнулся ногами.

Подошва сапога скользнула по сиденью, и я чуть не сорвался вниз, но Гриша удержал.

Второй рукой я схватился за край дверного проёма.

Подтянулся.

Снизу послышался металлический хруст.

Я замер.

Гаврилюк тоже.

Мы оба посмотрели вниз.

Аккумулятор опрокинулся — крепление не выдержало — из–под пробок уже не капал, а лился электролит.

Я рванулся вверх.

Гаврилюк обхватил меня под мышку и потянул на себя.

Я животом перевалился через край проёма, зацепился пряжкой ремня за покорёженный металл, дёрнулся, услышал треск ткани и наконец вывалился наружу.

Несколько секунд лежал возле кабины, тяжело дыша и глядя в яркое голубое небо с невыносимо ярким солнцем.

Я зажмурился.

Свежий воздух приятно щекотал ноздри. Ну, как — свежий? Насыщенный вонью бензинового выхлопа и пороховой гари. Однако после едкого кислотного запаха внутри кабины он казался высокогорным. Я дышал и никак не мог надышаться.

— Володя, уходим! — скомандовал Гаврилюк. — Мы здесь, как на ладони!

Гриша помог мне встать, но едва подошвы коснулись поверхности, колени подогнулись, и я едва не рухнул. Мостовая поплыла. Дома наклонились вправо.

Гаврилюк подхватил меня, перекинул мою руку себе на плечи и потащил к спасительному переулку.

— Стой! Автомат! — слабо вякнул я.

— Забудь! Потом достанем! — раздражённо ответил Гаврилюк. — Давай, Володя, шевелись.

Я оглянулся на опрокинутую «полуторку». И внезапно очень ясно осознал, насколько мне повезло.

От лобового стекла практически ничего не осталось ещё после предыдущего обстрела. Боковое тоже было выбито. В рамах торчали лишь небольшие зубцы. Если бы все стекла оставалось на месте до взрыва, ударная волна превратила бы меня внутри кабины — в подушку для этих острых осколков.

— Хорошо, что немцы заранее окна повыбивали, — пробормотал я.

Гриша недоумённо посмотрел на меня.

Машина лежала на левом боку, под небольшим углом к переулку. Вид у неё был такой, будто грузовик несколько раз протащили по огромным валунам и бросили здесь за ненадобностью.

Передние крылья смяты. Капот сплющен. Крыша кабины, усиленная кровельными листами, выглядела как скомканная консервная банка. Часть листов сорвало, один торчал вверх рваным краем.

Кузов тоже пострадал. Деревянные борта украсились многочисленными проломами. Рама установки смялась при ударе. Желоба, изрешечённые пулями и осколками, отлетели с креплений и валялись у стены дома.

Всё, первая мобильная установка РСЗО свою службу закончила.

Я смотрел на средство нашей борьбы с немецкими танками и чувствовал почти физическую жалость.

Столько возни. Трубы. Профили. Болты. Аккумулятор. Провода.

И всего один близкий разрыв превратил наш «технический шедевр» в груду металлолома (из которого он и был создан).

— Жалко, — прошептал я.

Мы кое–как дохромали до угла. И едва успели повернуть в переулок, как ноги окончательно перестали меня держать и я сполз по стенке.

И лишь теперь заметил странность — немцы по нам не стреляли.

Нет, сама стрельба не стихла. Где–то слышались отдельные хлопки винтовок, изредка рявкал автомат. Но непосредственно по месту, где валялась перевёрнутая «полуторка», не прилетела ни одна пуля.

Это было неправильно.

Опрокинутая машина торчала посреди проезжей части как идеальная мишень.

Немецкие танки прекрасно знали, где она находится.

И всё равно ничего не сделали.

Я нахмурился.

— Гриша, а почему по нам не стреляют? — спросил я, поворачиваясь к нему.

Гаврилюк выглянул на улицу.

— Сам удивляюсь, — признался он. — Сначала думал, сейчас добьют машину. А они вместо этого назад поползли.

— Кто пополз?

— Танки.

Я попытался встать, но сделал это слишком резко — мир снова качнулся.

Пришлось вцепиться пальцами в гимнастёрку Гаврилюка и переждать несколько секунд, пока в глазах перестанет двоиться.

— Володя, ну, бл… Куда тебя понесло? Сядь, и не дёргайся! — раздражённо потребовал Гриша.

— Покажи! — попросил я.

— Что тебе показать?

— Немцев.

Гаврилюк подвинул меня к самому углу, и я немного высунул голову.

Сначала увидел только дым.

Черно–серое облако висело над мостовой, медленно ползло между фасадами домов и смешивалось с клубами от горящего грузовика.

Затем в этой завесе проступил первый тёмный силуэт.

Танк.

Чуть левее второй.

Я несколько раз моргнул.

Изображение распалось.

Снова сошлось.

Первая «четвёрка» действительно пятилась назад.

Очень медленно.

Вторая «четверка» двигалась рядом, чуть опережая.

За ними царила суматоха.

Грузовики пытались развернуться.

А попавшая под мой «эрэс» машина всё ещё горела почти посреди улицы. И, похоже, мешала отходу.

Одна из «четвёрок» медленно приблизилась к горящему остову. Танк упёрся кормой в развороченный кузов и дал газ. Несколько секунд ничего не происходило. Гусеницы лязгнули, прокрутившись на брусчатке, словно на льду. Затем грузовик дрогнул. И медленно сдвинулся, рассыпая вокруг пылающие обломки.

Я смотрел на это и никак не мог увязать увиденное с собственными действиями.

Да, мы подбили грузовик.

Да, реактивные снаряды наверняка ошарашили немцев.

Но для отхода всей группы этого было явно недостаточно.

У них оставались вполне боеспособные танки и около роты пехоты.

Почему они начали отходить?

— Гриша, они же не из–за нас пятятся? — спросил я, не отрывая взгляда от танков.

Гаврилюк усмехнулся.

— Володя, я тебя очень уважаю, но даже ты не настолько страшный.

— Значит, их кто–то прижал с другой стороны, — рассудил я.

— Или они увидели что–то, чего мы пока не видим.

Я попытался всмотреться дальше.

Бесполезно.

За двести с лишним метров всё превращалось в плавающие пятна. Даже танки я различал в основном по размерам и форме.

Звон в ушах снова усилился.

Мне стало жарко.

Слишком жарко.

Я вытер ладонью лоб.

Рука оказалась влажной.

— Володя, надо уходить, — напомнил Гаврилюк. — Если немцы передумают, мы здесь как два болванчика на деревенской ярмарке.

— Сейчас, погоди! — отмахнулся я. — Мне надо понять, почему они отходят.

— А мне надо понять, почему ты всё ещё стоишь! — огрызнулся Гаврилюк. — У тебя морда покраснела, как помидор! Как бы тебя сейчас удар не хватил.

Я снова посмотрел на улицу.

Танки продолжали отходить.

Один уже протолкнул горящий грузовик достаточно далеко, чтобы остальные машины смогли развернуться. Немецкая пехота тоже двигалась назад вдоль домов. Отдельные фигуры перебегали от ворот к воротам, исчезали за машинами, снова появлялись.

Никто даже не смотрел в нашу сторону.

Странно.

Очень странно.

И именно в этот момент улица взорвалась многоголосым рёвом.

Десятки глоток одновременно заорали:

— Ура–а–а!!!

Я вздрогнул так резко, что Гаврилюк едва удержал меня.

Крик отразился от стен домов, прокатился над мостовой единой мощной волной.

В нём чувствовалась бешеная ярость.

— Ура–а–а!!!

Наши пошли в атаку!

— Гриша… — выдохнул я.

— Слышу! — возбуждённо отозвался Гаврилюк, выглядывая через мое плечо. — Слышу, мать их!

Где–то впереди затрещали пулеметы. Судя по низкому темпу стрельбы — наши. Отдельные винтовочные хлопки слились в непрерывный звук.

Я смотрел вдаль, в перспективу улицы.

Немцы побежали — грузовики умчались на большой скорости, сразу за ними последовали танки. Это уже походило на панику.

Горящая машина оставалась у края мостовой. Над ней клубился густой дым.

За дымом что–то двигалось.

Я моргнул.

Сфокусироваться не получилось.

Всё расплывалось.

Я напрягся.

Тёмное пятно на дальнем конце улицы разделилось.

Одна фигура. Рядом вторая.

Ещё несколько.

Люди.

Они двигались вслед за немцами.

Быстро.

Не прятались.

Из дыма появлялись новые фигуры.

Десятки.

Я прищурился.

Что–то было не так…

Цвет!

Их форма была черного цвета!