Проснулся я от ощущения, будто кто–то положил мне на голову тяжёлый мешок с песком и вдобавок набил его изнутри ватой. Несколько секунд лежал, не открывая глаз, прислушивался к себе и пытался понять, где нахожусь. В ушах по–прежнему стоял высокий, раздражающий звон, хотя уже не такой оглушительный, как сразу после взрыва, а где–то за ним едва различимо звучали чужие голоса. Они доносились справа, из глубины палаты, перемежались редким скрипом кровати и негромким шорохом ткани. Я открыл глаза и некоторое время смотрел в потолок, ожидая, когда длинная трещина на штукатурке начнёт раздваиваться.

Не начала.

Это сразу обнадёжило.

Лежавший на соседней койке Зимин, уловив моё движение, повернулся ко мне, несколько секунд внимательно изучал лицо, словно проверяя, действительно ли я проснулся, и только после этого усмехнулся.

— Ну, наконец–то, Вовка, — облегчённо произнёс Зимин. — Я уже начал думать, что ты до утра решил проспать. Как голова?

Я осторожно приподнялся на локте. Почти сразу появилось неприятное ощущение, будто койка начала медленно наклоняться влево, поэтому пришлось замереть, дождаться, пока комната снова займёт положенное место, и лишь затем подтянуть подушку выше.

— Голова на месте, только тяжёлая, — недовольно признался я. — Звенит в ушах, но уже терпимо. Сколько я спал, Зима, минут сорок?

Зимин даже рассмеялся, но сразу поморщился, прижав ладонь к повязке на руке.

— Какие сорок минут, Вовка? Десятый час вечера уже, — сообщил он. — Ты как лёг, так и не шевелился. Катя несколько раз заходила, на тебя смотрела, Елизавета Игоревна приходила, а ты дрыхнешь, только свист стоит.

Я несколько секунд просто смотрел на него, пытаясь совместить сказанное с собственными ощущениями. За окном было темно. Не ночь, но дневного света уже не осталось, небо за стеклом стало густым серо–синим, и на его фоне едва различались ветви дерева, растущего во дворе. Казалось совершенно невозможным, что между той минутой, когда Катя подвела меня к койке, и этим сумраком прошло почти восемь часов. Мне ничего не приснилось, да и самого ощущение прошедшего времени не было. Просто закрыл глаза, почти сразу открыл, а картинка поменялась.

— Десятый час вечера? — переспросил я, медленно садясь выше и сразу упираясь ладонью в матрас, потому что тело вновь чуть повело в сторону. — Выходит, я почти весь день проспал.

— Длинный был денёк, — вздохнул Зимин, приподнимаясь на локте. — Ребята там воюют, а я здесь… отдыхаю. Особенно тяжко стало, когда начали раненых привозить.

— Много привезли? — сразу насторожился я.

— Хватало, — ответил сержант. — Я всего не знаю, Володь. Как с утра начали, так и везли до самого вечера. Только когда темнеть начало поток иссяк. Кто с западного участка, кто ещё откуда–то. Одни говорили, что немцы полезли сразу в нескольких местах, другие уверяли, что наши их здорово встретили.

Я опустил ноги с койки. Ступни коснулись пола, и мир опять слегка покачнулся, но уже без прежнего резкого вращения. Если сидеть и не делать быстрых движений, всё выглядело почти нормально. Стоило резко повернуть голову, как изображение чуть запаздывало, а по краям зрения появлялось неприятное мерцание.

Зимин наблюдал за мной с явным интересом.

— Ты куда собрался? — обеспокоенно спросил он.

— Для начала хочу понять, что произошло, пока я валялся, — пояснил я, нащупывая сапоги под койкой. — А там видно будет.

Сержант нахмурился.

— Я бы на твоём месте насчёт «там видно будет» не торопился, — заметил Зимин. — Тебя сюда привезли такого, что я сначала решил, будто ты под машину попал. Морда красная, идёшь как пьяный. Катя тебя практически на себе втащила.

Я потянулся за сапогом, но перед глазами на секунду снова поплыл край кровати, поэтому пришлось остановиться и дать голове успокоиться. Зимин заметил это, однако комментировать не стал. Несколько секунд он смотрел в окно, а затем повернулся ко мне.

— Ты лучше расскажи, что там вообще произошло, — попросил сержант. — Здесь такие истории гуляют, что я уже не понимаю, где правда, а где вымысел. Один ефрейтор уверял, будто кто–то из наших с грузовика реактивными снарядами по танкам стрелял. Я сначала решил, что его самого хорошо приложило, а Катя сказала, что в этом бреду есть доля истины. Ты случайно не знаешь, кто у нас додумался до такой идеи?

Я невольно усмехнулся.

— Случайно знаю. Это я придумал, — признался я. — В мастерских собрали установку под «эрэсы». Два желоба из водосточной трубы, рама из металлолома, электрический запуск. Поставили эту штуку в «полуторку».

Зимин некоторое время недоверчиво смотрел на меня.

— Вовка, я тебя серьёзно спрашиваю, — настойчиво произнёс он. — Ты хочешь сказать, что эта история про тебя?

— К сожалению, про меня, — подтвердил я. — Немцы прорвались со стороны Клёнников. Коваленко примчался, сообщил, что танки приближаются к городу. Испытывать установку уже было некогда, поэтому поехали прямо туда. Увидели две «четвёрки» и грузовики с мотопехотой. Я успел дать три залпа.

Зимин присвистнул от удивления.

— Три залпа? — поражённо переспросил он. — Попал в кого–нибудь?

— С первого раза попал в танк, — с ноткой гордости сказал я. — Под башню. Но ему ни хрена не сделалось! Так… ствол пулемета на лобовой броне погнуло. Второй залп впустую прошел — обе ракеты мимо. С третьего раза поджег грузовик.

— И чем всё закончилось? — заинтересованно спросил Зимин.

— Немцы продырявили «полуторку» в десятке мест. А потом едва из пушки не попали. Машину опрокинуло, установка всмятку, — признался я.

Сержант несколько секунд рассматривал меня с выражением человека, который никак не может решить, восхищаться услышанным или ругаться.

— А в госпиталь ты как попал? — наконец спросил Зимин.

— Так я в этой «полуторке» и сидел — усмехнулся я. — Ударной волной меня здорово приложило, еле вылез.

Зимин покачал головой.

— Вот умеешь ты меня удивить, Вовка! — восхищенно произнёс он. — Надо же — на грузовике против танков. Если бы кто другой рассказал, я бы не поверил.

— Я тоже сейчас слушаю себя и понимаю, что звучит фантастично, — признался я. — Но в тот момент вариантов было немного.

— А установка? — продолжил расспрашивать Зимин. — Она совсем разбилась?

— Практически восстановлению не подлежит — там не только направляющие оторвало, но и раму погнуло. Что с ней сейчас, не знаю.

Сержант кивнул, устраиваясь удобнее.

— Здесь про неё весь день шептались, — сообщил он. — Один утверждал, что немцы из–за ваших ракет вообще из города побежали.

— Нет, мы их только слегка придержали. А побежали они потому, что моряки ударили во фланг, — уточнил я.

Зимин усмехнулся.

— Скромность украшает воина, — сказал он. — Повредить танк, сжечь грузовик, остановить колонну, получить снаряд под бок и уцелеть — тянет на небольшой подвиг.

Я не стал отвечать и принялся натягивать сапог. Для этого потребовалось наклониться, и голова сразу напомнила о себе тупым давлением в висках. Пришлось выпрямиться и несколько раз глубоко вдохнуть.

— И откуда ты узнал, как такие штуки работают? — задумчиво произнёс сержант.

— Помнишь, я тебе рассказывал, что вроде как будущее видел? Вот там картинки с такими боевыми машинами и мелькали, — я не стал выдумывать чепуху про мой технический гений. — В них, в общем, ничего особо сложного нет. Скоро такие в большом количестве появятся.

Я нагнулся за вторым сапогом и как раз в этот момент дверь палаты открылась. Елизавета Игоревна вошла уверенно, окинула взглядом койки, сразу заметила мои ноги на полу и остановилась. Выражение её лица изменилось настолько предсказуемо, что я заранее понял: попытка тихо выбраться из палаты провалилась.

— Красавчик, а ты это куда собрался? — недовольно поинтересовалась Елизавета Игоревна, подходя ближе и скрещивая руки на груди.

— Проверить, как там город, — совершенно серьёзно пояснил я, не выпуская сапога из рук.

Она посмотрела на меня, затем на Зимина, словно ожидала от него объяснений.

— Город без тебя весь день простоял. И еще столько же простоит, — язвительно заметила Елизавета Игоревна. — А вот ты пока не доказал, что способен дойти хотя бы до двери.

— Я уже значительно лучше себя чувствую, — возразил я. — В глазах почти не двоится, не тошнит, голова только тяжёлая.

— Отлично, — невозмутимо произнесла она. — Сейчас и проверим, насколько твоё «значительно лучше» совпадает с действительностью. Сапог пока оставь в покое и сядь ровно.

Я подчинился. Спорить с этой грозной женщиной было бессмысленно. Елизавета Игоревна подошла вплотную, взяла меня за подбородок и повернула лицо к свету.

— На меня смотри, красавчик, — потребовала она. — Звон в ушах остался?

— Остался, но стал слабее, — пояснил я.

— Тошнота сейчас есть? — продолжила расспрашивать Елизавета Игоревна.

— Сейчас нет. После того как проснулся, не тошнило.

Она поочерёдно приподняла веки, внимательно осмотрела зрачки, подвела палец ближе и заставила меня следить за ним.

— Не верти головой, только глазами, — предупредила Елизавета Игоревна. — Если изображение начнёт расходиться, сразу говори, а не пытайся показать мне свою железную волю.

Я следил за пальцем справа налево. Перед самым краем поля зрения изображение чуть раздвоилось, но значительно слабее, чем несколько часов назад.

— Вправо нормально, ближе к краю начинает двоиться, — признался я.

— Влево наблюдается то же самое? — уточнила она, меняя направление.

— Слева немного меньше, — ответил я.

Елизавета Игоревна кивнула, продолжая наблюдать за глазами.

— Уже лучше, — признала она. — Теперь встань, красавчик. Только не рывком.

Я медленно поднялся. Первые секунды стоял уверенно. Пол не наклонялся, стены не двигались, окно оставалось одним. Я уже хотел победно посмотреть на неё, когда появилось знакомое ощущение, будто тело начинает чуть уходить вправо. Пришлось слегка расставить ноги шире.

— Голова кружится? — сразу заметила Елизавета Игоревна.

— Не кружится, скорее ведёт немного в сторону, — уточнил я.

— Это не повод радоваться, — сухо заметила она. — Сделай два шага до меня, остановись и повернись.

Я выполнил. Шаги получились осторожными, но нормальными. После поворота комната на секунду поплыла, и пришлось задержаться, прежде чем сделать обратное движение.

— Вот это я и имела в виду, — удовлетворённо констатировала Елизавета Игоревна. — Улучшение есть, спорить не буду. Но до состояния человека, которого можно отправить обратно воевать, тебе далеко.

— Я и не собирался сразу воевать, — попытался схитрить я. — Мне нужно хотя бы понять, что происходит.

— Понимать можешь сколько угодно, — разрешила она. — По госпиталю ходить осторожно тоже можешь. Во двор выйти разрешу. Только никаких поездок, беготни и попыток вернуться на позиции. Если снова начнёт тошнить, усилится двоение или закружится голова, возвращаешься на койку без обсуждений.

— Договорились, — обрадованно произнёс я.

Елизавета Игоревна прищурилась.

— Красавчик, я слишком хорошо вижу, как ты радуешься, — предупредила она. — Если решишь, что слово «двор» означает «весь Пинск», я тебя лично привяжу к койке.

Зимин рассмеялся.

— Елизавета Игоревна, я прослежу, чтобы он смысл слов не перепутал, — весело пообещал сержант.

— Ты сначала сам до двери научись доходить без помощи, контролёр, — парировала она, повернувшись к Зимину. — А за этим красавчиком я ещё зайду.

Осмотр закончился. Я натянул второй сапог, поднялся уже значительно осторожнее и несколько секунд постоял возле койки, привыкая к вертикальному положению. Голова оставалась тяжёлой, звон никуда не исчез, но после дневного состояния нынешнее самочувствие казалось почти роскошью. Главное, я снова мог двигаться без чужого плеча.

Из палаты вышел медленно. В коридоре горело несколько керосиновых ламп. Из–за их света переход к вечернему полумраку двора оказался особенно заметным. Я, придерживаясь ладонью за стену, прошёл несколько шагов до выхода, открыл тяжелую дверь и встал на пороге, давая глазам привыкнуть к сумеркам.

Во дворе было совсем иначе, чем днём. Жара ушла. От земли тянуло прохладой, в воздухе чувствовалась влажность, смешанная с привычным больничным запахом карболки, который проникал даже сюда через открытые окна. Небо над крышами ещё сохраняло серый оттенок, но уже наливалось густым, глубоким мраком, и редкие облака на западе различались только по более светлым краям. Из нескольких окон госпиталя падали жёлтые прямоугольники, ложились на землю, пересекали стволы деревьев и терялись среди длинных теней. В одном открытом окне негромко разговаривали раненые, но слов я не разбирал.

Я отошел на несколько метров в сторону от двери, опёрся спиной на стену и замер. Впервые за последние часы мне не нужно было никуда спешить. Можно было просто стоять и слушать.

Город не был тихим. Где–то далеко, за домами, изредка хлопали одиночные выстрелы. Иногда неподалеку слышался гул двигателя, исчезал между зданиями, снова появлялся и затихал. Из госпиталя доносились приглушённые голоса, редкий кашель, шорох шагов. Но дневного напряжения уже не было. Бой закончился, по крайней мере на несколько часов. Война при этом никуда не делась, она просто отодвинулась к окраинам и затаилась там до следующего утра.

Я поднял глаза к темнеющему небу и попытался вспомнить сегодняшнюю дату.

Получалось, что сегодня второе июля.

Всего лишь второе июля.

Десять дней.

После переноса моего сознания я воевал всего десять дней. Десять дней прошло с момента, когда прежняя жизнь закончилась и началась новая.

А казалось, что прошло не меньше месяца, а то и двух.

В памяти сразу всплыла куча воспоминаний, но я сознательно не стал перебирать события одно за другим. От одного их количества становилось тошно — слишком много смертей я успел увидеть.

Я всё ещё смотрел на двор, когда услышал далёкий треск мотоциклетного двигателя. Звук постепенно приближался, стал отчётливее, прошёл вдоль соседней улицы и повернул к госпиталю. Через несколько секунд в воротах появился знакомый мотоцикл.

За рулём сидел Гаврилюк. В коляске устроился Климчук.

На коленях у Петра лежал довольно объёмный свёрток, перехваченный бечевкой. «Цюндапп» въехал во двор, Гриша сбросил скорость и только тогда заметил меня возле входа. Даже в сумерках было видно, как он удивлённо вытаращил глаза.

Климчук вылез первым, придерживая свёрток, Гаврилюк заглушил двигатель и направился ко мне.

— Володя, ты какого чёрта здесь стоишь? — возмущённо спросил Гаврилюк, подходя ближе и внимательно рассматривая меня. — Я думал, ты до утра не поднимешься.

— Главврач разрешила ограниченно передвигаться, — с достоинством сообщил я. — Обрати внимание на слово «разрешила», чтобы не начинать читать мне лекцию.

Климчук усмехнулся.

— Раз разрешила, значит, действительно получше стало, — заметил Пётр. — А то Гриша всю дорогу говорил, что ты лежишь пластом.

— Я не говорил «пластом», — недовольно возразил Гаврилюк. — Я говорил, что этот ненормальный наверняка уже пытается сбежать из госпиталя.

— Видишь, не сбежал. Пока дошёл только сюда, — указал я на двор.

Гриша оглядел меня ещё раз и, видимо, решил, что я действительно выгляжу лучше, потому что выражение его лица немного смягчилось.

— Ладно, — согласился он. — Раз стоишь, значит, жить будешь.

Климчук поднял свёрток.

— Мы тебе гостинцы привезли, — пояснил он. — И Зимину тоже.

— Что там? — заинтересованно спросил я.

Гаврилюк развязал верёвку и показал аккуратно сложенные вещи.

— Смирнов распорядился взять два комплекта формы из гарнизонных запасов. Для тебя и Зимина, — объяснил Гриша. — На каждого бельё, гимнастёрка, шаровары и портянки. Твоя старая форма, насколько я помню, после сегодняшнего, уже больше для огорода годится — ворон вместо пугала отгонять.

— А сам Смирнов где? — спросил я.

— В штабе сидит, — ответил Гаврилюк. — У него там дел невпроворот. Он сейчас при комдиве вместо начальника штаба.

— Что в городе? — спросил я. — Все атаки отбили?

Гаврилюк и Климчук переглянулись.

— Отбили, — удовлетворённо подтвердил Гриша. — Все.

— Рассказывайте подробно, — потребовал я. — Я восемь часов проспал и ничего не знаю.

— Капитан Чернов свои позиции удержал, — начал Гаврилюк. — Фугасы сработали отлично. Марков сказал, что немцы даже и не поняли, что снаряды были закопаны. Решили, что это артобстрел.

— Жив, значит, сержант, — порадовался я.

— Жив, — кивнул Климчук. — И даже цел. Вернулся ближе к вечеру. Говорит, что у немцев большие потери — почти полсотни солдат и два грузовика с пушками. Они не ожидали взрывов. Колонна встала, пехота залегла, машины начали дёргаться взад–вперед. Пока они там разбирались, парни Маркова обстреляли их и ушли в глубину сада. Так что первый рывок врагу сорвали начисто.

— А что на северо–западе, у Ракитина? — продолжил расспрашивать я.

— Там примерно такая же история, — подключился Климчук. — Фугасы тоже рванули удачно. Немцы снова решили, что работают наши орудия. Их, похоже, неслабо ошеломило, что из города, который они считали почти пустым, вдруг будто бы начала стрелять тяжёлая артиллерия.

Я невольно усмехнулся.

— Значит, снаряды свою роль сыграли, — удовлетворённо произнёс я.

Несколько секунд я смотрел во двор и переваривал услышанное. Западное и северо–западное направления отбились. Значит, замысел с фугасами оправдал себя намного лучше, чем можно было надеяться. Но оставалось направление, из–за которого я вообще оказался в госпитале.

— А что стало с немецкой мобильной группой, прорвавшейся со стороны Клёнников? — спросил я, поворачиваясь к Гаврилюку.

Гриша сразу посерьёзнел.

— После удара морской пехоты они отошли обратно к деревне, — ответил он. — Сейчас стоят примерно на прежнем месте, в рощице у подножия холма. Моряки близко не совались. Так сказать, проводили «до дома» и вернулись.

— Сильно их побили? — уточнил я.

Климчук покачал головой.

— Нет, — ответил Пётр. — Всего десятка два. И один танк. Но его они потеряли ещё до того, как в город прорвались.

Я выпрямился.

— Где потеряли? — спросил я, уже догадываясь.

— На минном заграждении. Помнишь на той дороге саперы стояли? Под командованием старшины Рябова, — объяснил Гаврилюк. — Они успели заминировать дорогу. Когда немецкая группа пошла на прорыв, рвануло так, что слышно было далеко. Один танк там остался.

Я вспомнил мощный взрыв, который слышал до появления «четвёрок».

— Значит, это их работа, я правильно предположил, — задумчиво произнёс я. — А что с ними стало, с сапёрами? Выжили?

Лицо Гаврилюка сразу изменилось.

— Ничего не известно, Володя, — мрачно признался он. — Моряки сказали, что там так все разворочено, что хрен чего найдешь.

— Никого не нашли? Ни живых, ни мертвых? — настойчиво спросил я.

— Никого, — ответил Гриша. — Ни Рябова, ни остальных. Что там произошло после подрыва, никто из наших не знает.

Климчук нахмурился.

— Они свою работу сделали, — негромко добавил Пётр. — Немцев подловили, один танк остановили. Но мотогруппа все–таки прорвалась.

Несколько секунд мы молчали, словно уже поминая героических парней. Из открытого окна донёсся слабый кашель, следом чей–то приглушённый голос, где–то в глубине здания хлопнула дверь. Над крышами небо стало ещё темнее, и только западная сторона сохраняла мутную полоску уходящего света.

Мы отбились.

Эта мысль впервые прозвучала в голове без всяких оговорок.

Мы действительно отбились.

Все немецкие атаки за день остановлены. Чернов удержал запад. Ракитин северо–запад. Со стороны Клёнников мобильную группу отбросили обратно к деревне. Немцы потеряли людей, получили повреждения техники, оставили танк на сапёрном заграждении и горящий грузовик на нашей улице.

Только слово «отбились» вовсе не означало «победили».

Сегодня они снова пытались захватить Пинск с ходу. Сразу, одним сильным ударом, рассчитывая, видимо, что оборона развалится при первом серьёзном нажиме. Не получилось. Значит, завтра они уже не станут рассчитывать на лёгкую прогулку.

Завтра они устроят настоящий штурм.