В кузове пахло порохом и горелой древесиной — выхлоп реактивной струи все–таки опалил борта, но огонь, к счастью, так и не разгорелся. Под влиянием адреналиновой накачки всё вокруг вдруг стало каким–то чрезмерно ярким и подробным. Я видел каждую вмятину на крыле «полуторки», каждую головку болта на раме установки, черные пятна копоти в торцах направляющих, мелкие царапины на собственных пальцах, и даже щепки, усыпавшие крышку ближайшего ящика с «эрэсами».

Руки продолжали дрожать.

Не так сильно, как минуту назад, когда я едва смог подтянуться на борт, но достаточно заметно, чтобы это раздражало. Я стиснул зубы, несколько раз глубоко вдохнул и заставил себя смотреть не на пальцы, а на работу, которая сейчас им предстояла.

Немцы никуда не делись. Они по–прежнему копошились где–то за углом.

Две «четвёрки», грузовики, мотопехота.

Первый залп дал нам несколько драгоценных минут, не больше. Я не представлял, насколько экипажи немецких танков ошеломлены неожиданным обстрелом, не знал, что происходит с грузовиками, и успела ли рассредоточиться пехота. Но рассчитывать, что противник испугается двух летевших по сумасшедшим траекториям «эрэсов» и сам покинет город, было бы слишком наивно.

Требовалось стрелять снова.

Я откинул крышку одного из ящиков и осторожно вытащил новый «РС–132». После того, как я увидел, что эти штуки носились по улице совершенно непредсказуемыми зигзагами, отношение к ним сильно изменилось. Ещё четверть часа назад ракета казалась просто экзотическим боеприпасом. Теперь я смотрел на неё, как на плохо приручённое животное, которое вроде бы понимает, куда его направляют, но оставляет за собой полное право решить всё по–своему.

За стенами переулка трещали выстрелы.

Несколько очередей прошли совсем рядом. Сразу же откуда–то дальше ответили винтовки. Звуки смешивались, отражались от домов, и по ним было трудно определить, кто именно стреляет и где проходит граница боя. Мне оставалось только надеяться, что наши успели закрепиться хотя бы в ближайших зданиях, и что немецкая пехота не обойдёт переулок с другой стороны раньше, чем я успею снова выкатить машину на улицу.

Я уложил первую ракету в направляющую.

Повреждений установки после первого пуска почти не было видно. Желоба выглядели целыми, хотя и закопчёнными, а рама вообще не пострадала. На кровельном железе над кабиной темнели свежие подпалины, но защита еще держалась. То, что ещё час назад казалось главным вопросом — выдержит ли вообще наша кустарная конструкция старт реактивного снаряда, — теперь перестало меня волновать.

Она выдержала.

Плохо было другое — направить ракеты туда, куда мне требовалось, не получилось.

Я уложил второй «эрэс», подсоединил провода и спрыгнул из кузова. На этот раз колени не дрожали. Адреналин всё ещё гулял по крови, но голова работала четко и ясно.

За углом стояли вражеские танки.

У них были пушки.

А у меня были две ракеты и раздолбанная «полуторка».

Не густо.

Но уже и не пусто.

Я быстро обошёл машину. Двигатель продолжал работать. Забравшись в кабину, я прикрыл дверцу и посмотрел через запыленное лобовое стекло на конец переулка.

До выезда на улицу было метров двадцать.

Чтобы выстрелить, требовалось выкатиться на проезжую часть, и повернуть, поставив «полуторку» носом к врагу. На это может уйти секунд пять. Ну, десять. Должен успеть — сомнительно, что немцы держат этот переулок под прицелом и сразу начнут садить по мне из всех стволов, как только капот грузовичка покажется из–за угла дома.

— Ну, погнали, мать вашу, — пробормотал я себе под нос.

Нога выжала сцепление.

Первая передача.

Я осторожно тронул машину вперёд.

На этот раз не гнал.

Каждый метр казался слишком длинным, хотя двигался я быстрее пешехода. Передок «полуторки» постепенно приближался к выезду из переулка. Слева проплывала глухая, без окон, стена дома, вся в крупных трещинах и следах отвалившейся штукатурки. На уровне глаз промелькнула надпись, сделанная мелом, «Ленка — дура!»

Ещё несколько метров.

Стрельба впереди стала громче.

Я плавно нажал на газ.

Нос машины выскочил из–за угла.

Улица открылась почти сразу.

Немцы находились дальше, чем прежде.

Первая «четвёрка» успела отползти метров на тридцать или сорок и теперь стояла чуть наискось, словно мехвод пытался развернуться «по–автомобильному», а не на месте, как полагается танкам. Вторая «четверка» держалась сзади, развернув башню на сорок пять градусов влево. За танками по–прежнему виднелись грузовики, окутанные пылью и дымом.

Пехоты видно не было. И это не понравилось мне больше всего — если солдаты исчезли с открытого места, значит, нашли где–то укрытие. Во дворах, подъездах, за заборами.

И вполне могли сейчас искать возможность подобраться ко мне сбоку.

Я заставил себя не думать об этом.

Главной целью оставались танки и колонна.

Я быстро, но плавно повернул, и сразу затормозил, расположив «полуторку» практически посередине проезжей части улицы.

Первая «четвёрка» сразу ожила.

Башня дёрнулась и начала поворачиваться в мою сторону.

— Опять? Нет уж! — прошипел я.

Схватил провода и замкнул цепь.

За спиной снова грохнуло, по защите кабины словно молотками ударили, машина качнулась, перед глазами пронеслись огненные хвосты — обе ракеты сошли с направляющих почти одновременно.

Теперь я уже знал, чего ждать, и всё равно зрелище оказалось безумным.

Первая «РС–132» вырвалась вперёд, и целую долю секунды держалась почти идеально, отчего у меня даже мелькнула надежда, что сейчас получится и цель будет поражена.

Но постепенно она отклонилась, начала плавно менять направление, потом метнулась, словно её толкнули сбоку. Ушла правее, пронеслась над крышей одного из грузовиков и рванула где–то вдалеке, за колонной.

Мимо!

Вторая сначала пошла левее.

Я невольно наклонился вперёд, будто мог взглядом вернуть её на курс.

Она дёрнулась обратно.

На мгновение оказалась почти точно между двумя танками.

— Ну, сука, ещё чуть–чуть, — прошептал я одними губами.

Но «эрэс» снова рванул в сторону и ушёл за дома.

Через секунду где–то там грохнул взрыв.

Ни одного попадания.

— Великолепно, — процедил я сквозь зубы. — Просто великолепно. Меткий глаз, кривые руки…

На этот раз немцы опомнились значительно быстрее.

Пуля с сухим металлическим щелчком ударила в левое крыло.

Следом лобовое стекло украсилось белой звездочкой.

Я инстинктивно пригнулся, хотя прекрасно понимал, что фанерные стенки кабины от выстрелов не защитят.

Задняя передача воткнулась с первого раза.

Я немедленно дал газ.

«Полуторка» дёрнулась назад.

Перед глазами всё ещё стояли танки. А за ними в клубах пыли от взрывов ракет едва виднелись грузовики. И возле них блеснуло несколько вспышек.

Это стреляли пехотинцы.

Стреляли по мне.

Снаружи несколько раз щелкнуло.

Пуля пробила дверцу где–то ниже локтя. Я не увидел самого отверстия, только услышал резкий удар и почувствовал, как внутри кабины что–то свистнуло.

Ещё одна врезалась в кровельный лист над головой. Раздался звон. Сверху за шиворот посыпался какой–то мелкий сор.

— Достали, сволочи!!! — заорал я.

Но машина уже быстро катилась назад. Теперь я знал, сколько пространства есть в переулке и когда начинать поворачивать. От этого становилось легче.

Ещё немного.

Угол дома начал закрывать немецкую колонну.

Сначала исчезли грузовики.

Следом вторая «четвёрка».

Первая оставалась видна дольше всех.

Её башня продолжала двигаться.

Я успел увидеть вспышку на дульном срезе пушки.

В тот же момент дом закрыл танк.

По ушам долбанул грохот.

«Полуторку» качнуло взрывной волной.

Прямо возле выезда из переулка взметнулась пыль, куски брусчатки и штукатурки. Осколки прошили воздух. Несколько штук ударили в кузов, один с визгом отскочил от рамы, другой пробил кровельный лист над кабиной.

Я сильнее нажал на газ и через несколько секунд «полуторка» оказалась в глубине переулка.

Затормозив, я судорожно перевёл дыхание, и выскочил из машины.

На этот раз первая мысль была не о танках.

Я обернулся к кузову.

Направляющие выглядели целыми.

На ближнем желобе зияла небольшая рваная дырка примерно посередине. Ещё одна отметина находилась ближе к краю. Дальний желоб тоже получил пару вмятин, но не был перебит или заметно искривлён.

Рама стояла на месте.

Провода? Не перебиты.

Аккумулятор? Цел.

Значит, электрическая цепь не повреждена.

Только теперь я заметил, что в кабине стало заметно светлее. Через две пробоины в задней стенке проходили тонкие солнечные лучи.

На дверце имелась ещё одна.

От лобового стекла осталось несколько фрагментов.

Но двигатель тарахтел так же ровно, как до боя.

Я вдруг усмехнулся.

Совершенно не к месту.

Наверное, нервы.

Час назад мы опасались, что самодельная установка развалится от первого запуска.

Теперь немцы сами старались развалить её, а она всё ещё держалась.

Неподалеку послышались шаги.

Кто–то быстро двигался ко мне по переулку вдоль глухой стены.

Я повернулся, пытаясь передвинуть автомат с бока на грудь, но явно не успевал.

К счастью для меня, это оказался Гаврилюк.

Гриша пригнувшись пробежал последние несколько метров, окинул взглядом покоцанную «халабуду» и только после этого посмотрел на меня. Его лицо было серым от пыли, волосы прилипли ко лбу, в руках он держал свой «МП–40».

— Володя, ты совсем охренел? — выкрикнул Гаврилюк, переводя взгляд с меня на пробитую кабину. — Я думал, тебя там вместе с машиной уже размазало!

— Не дождётесь, — отозвался я, стараясь говорить спокойнее, чем чувствовал себя на самом деле. — Что на улице?

— Танки отошли ещё немного, — сообщил Гаврилюк, тяжело дыша. — Грузовики стоят за ними. Пехота расползлась по домам и вдоль улицы. Вперёд пока не лезут, но и уходить не собираются.

— Значит, первый залп их только ошарашил, — нахмурился я.

— Похоже на то, — согласился Гриша, снова бросив взгляд на установку. — А этот твой второй фейерверк вообще никого не задел.

— Я заметил, — хмуро кивнул я.

— Летают они у тебя, Володя, как пьяные воробьи, — усмехнулся Гаврилюк.

— Очень точное наблюдение, Гриша, — тоже усмехнулся я.

— Может, не надо ещё раз выезжать прямо под танковую пушку? — спросил он, и по интонации было ясно, что вопрос не риторический. — Они уже поняли, откуда ты высовываешься. Следующий раз могут встретить гораздо точнее.

Я посмотрел на пустые направляющие.

— А что ты предлагаешь? — уточнил я. — Ждать, когда они снова поедут вперёд?

Гаврилюк поморщился.

— Они всё ещё на улице, Гриша. Пока стоят, у наших есть время подтянуться. Если снова двинутся, кто их остановит?

— Есть мы, — возразил Гаврилюк.

— Шесть человек с автоматами и винтовками против танков и мотопехоты?

— Звучит не очень убедительно, — признал он.

— Вот именно.

Гриша подошел к углу дома и выглянул на улицу.

Я наблюдал за его лицом. По тому, как он слегка прищурился, стало понятно — пытается что–то рассмотреть между клубами пыли.

— Стоят, — сказал Гаврилюк, повернувшись ко мне. — Первая «четвёрка» метрах в ста от нас. Вторая сразу за ней. Пехота стреляет от домов. Несколько человек крутятся возле грузовиков. Кажется, ящики с боеприпасами вынимают.

Этого сообщения мне хватило, чтобы, наконец, понять — в танки стрелять бессмысленно.

Прямое попадание «РС–132» под башню первой «четвёрки» дало меньше результата, чем я ожидал. Может быть, взрывная волна и осколки действительно что–то повредили, но не настолько, чтобы остановить машину.

Расходовать оставшиеся «эрэсы» в надежде на второе чудесное попадание в броню я не собирался.

А грузовик — совсем другое дело.

Тонкий металл.

Топливо.

Люди.

Даже близкий разрыв способен доставить куда больше неприятностей, чем танку.

Я полез обратно в кузов.

— Володя, ты что задумал? — спросил Гаврилюк, не отходя от угла.

— Попробую жахнуть по грузовикам, — пояснил я, открывая ящик с «эрэсами». — Надо поставить «полуторку» чуть правее, тогда все перелеты пойдут по колонне.

— Ты сначала попробуй просто выехать на улицу, — съязвил Гриша.

— Ты меня очень поддерживаешь! — хмыкнул я.

— Я реалист! — хохотнул Гаврилюк.

— Тогда следи за реалистичной обстановкой и скажи, если они снова двинутся.

— Сделаю, — пообещал Гаврилюк и снова повернулся к улице.

Я занялся перезарядкой.

Руки больше не дрожали.

Первая ракета легла в повреждённый желоб.

Я внимательно посмотрел на рваное отверстие в тонком металле.

Оно находилось сбоку и вроде бы не мешало старту. Сам желоб сохранял форму. Стальной профиль под ним выглядел целым. Пока годится.

Уложил вторую «РС–132».

Стрельба снаружи усилилась.

Несколько винтовочных выстрелов прозвучали совсем близко, следом затрещал автомат. Кто–то закричал, но слов я не разобрал.

Гаврилюк резко пригнулся.

— Гриша! — позвал я. — Что там?

— Всё нормально! — отозвался он, не поворачиваясь. — Пехота шевелится!

— Идут в нашу сторону?

Гаврилюк высунулся ещё раз.

— Идут вдоль домов! — прокричал он. — Танки стоят!

Прежде чем втыкать концы проводов во взрыватели, я осмотрел всю линию — пара мест выглядели подозрительно. Но тщательное изучение показало — медная жила цела, всего лишь поцарапана изоляция. Должно работать.

Я спрыгнул на землю и открыл дверцу кабины.

Внутри пахло пылью и горячим металлом. На сиденье лежали мелкие осколки стекла. Я стряхнул их ладонью и сел.

Через отверстие в задней стенке виделся кусок рамы.

Очень удобное усовершенствование.

Если переживём бой, можно будет назвать смотровой щелью.

Я усмехнулся собственным мыслям и окончательно успокоился.

Включил передачу.

Машина снова поползла вперёд.

Двадцать метров до улицы.

Десять.

Пять.

Гаврилюк выглянул за угол, оглянулся на меня и махнул рукой: Можно ехать.

Я вдохнул побольше воздуха и плавно нажал на педаль газа.

Немцы действительно ждали.

Почти сразу по брусчатке вокруг застучали пули.

Штукатурка с ближайшего дома брызнула белыми клочьями.

Пуля ударила в дверь.

Ещё одна разбила остаток стекла у правого края.

Я пригнулся.

Гаврилюк сзади что–то орал, но слов было не разобрать.

Я резко «дал тапок в пол» и повел машину правее, к противоположной стороне улицы. И обстрел тут же стих — видимость пехотинцам загородили собственные танки

С этого ракурса грузовики были видны гораздо лучше. Они, что называется, «состворились».

Я наводил на них установку всем корпусом машины, действуя на чистой интуиции.

Ведь никакого прицела у меня не было.

Только капот «полуторки», и надежда на то, что две ракеты хотя бы приблизительно поймут мой замысел.

Наконец, даже не притормаживая, я замкнул цепь.

Рёв над кабиной ударил по ушам уже почти привычно.

Первая ракета снова ушла чуть раньше второй.

Я успел увидеть, как она резко нырнула влево, вернулась вправо и снова качнулась. Вторая поднялась выше и почти сразу начала рыскать по курсу ещё сильнее.

Сердце сжалось.

Только бы не в дом рядом.

Только бы вперёд.

Первая «РС–132» прошла между танком и стеной, едва не зацепила угол здания и скрылась дальше. Взрыв грохнул через секунду где–то далеко за колонной.

Промах.

Вторая продолжала метаться.

Влево.

Вправо.

Снова влево.

Её огненный след рисовал в воздухе такую кривую, что я уже почти смирился со вторым промахом.

Ракета прошла над задней частью первой «четвёрки».

Нырнула ниже.

И вдруг оказалась прямо перед грузовиком.

Мгновение.

Удар.

Я даже не понял, попала она точно в машину или разорвалась в непосредственной близости.

Грузовик исчез в яркой бело–оранжевой вспышке.

Вверх рвануло пламя, смешанное с чёрным дымом и обломками. Кабину словно подкинуло, кузов дёрнулся в сторону, что–то крупное отлетело к стене дома. Через секунду огонь охватил переднюю часть машины.

Попал!!!

Впервые после начала этого сумасшедшего боя я почувствовал не просто облегчение, а почти удовлетворение.

Самодельная установка была ужасной.

Неточной.

Смешной.

Изрешечённой.

Но она работала.

И грузовик впереди это только что доказал.

— Получи, фашист, гранату! — заорал я, не слыша собственного голоса, и закрутил руль, разворачиваясь прямо «под носом» у танкистов.

За горящей машиной началась суета.

Один из грузовиков резко дёрнулся назад.

Другой попытался сместиться к краю улицы.

Между ними заметались фигуры немецких пехотинцев.

Но рассматривать всё это мне было некогда — со второй «четверки» ударил курсовой пулемет.

Пули застучали по капоту.

Одна перебила правую стойку лобового стекла.

Вторая прошла где–то перед лицом и с резким щелчком ушла в заднюю стенку.

Я почувствовал резкую боль в щеке и решил, что меня задело осколком стекла, поэтому пригнулся настолько низко, насколько позволял руль.

Сверху загремело.

Пули пробили кровельный лист на крыше.

Кузов загрохотал от попаданий.

Следом ещё несколько ударили в направляющие.

Один звук особенно мне не понравился — резкий, звонкий, будто кто–то со всей силы ударил кувалдой по раме установки. Если перебило один из стальных профилей, то…

Я не стал оборачиваться. Некогда.

Гаврилюк махал мне из–за угла руками и орал во всю мощь:

— Уходи!!!

Я и сам прекрасно понимал, что долго в секторе обстрела пулемета не проживу.

«Полуторка» закончила разворот и рванулась назад, к спасительному въезду в переулок.

Мотор продолжал работать. Угол дома, возле которого приплясывал от нетерпения Гаврилюк, приближался.

Ещё несколько метров…

И тут перед глазами вспыхнуло.