Я ещё раз осмотрел окраину деревни. За полчаса, проведённые под яблонями, расположение ближайших построек успело отпечататься в памяти до мелочей. Крайняя изба стояла к огороду задом, к единственной деревенской улице передом, всё как полагается. Позади неё темнел невысокий сарай, дальше тянулся плетень, ограждавший огород. Вдоль него росли густые кусты крыжовника. Немец стоял возле переднего угла избы, невидимый со стороны деревни. Видимо, это место он выбрал нарочно, чтобы покемарить. Спиной он опирался на стену, голову склонил к груди, винтовку держал возле правой ноги.

В сереющем предрассветном воздухе уже начинали проявляться очертания домов, и нужно было решать быстрее — брать «языка» или удовлетвориться внешним наблюдением. Но оно, естественно, точной картины не давало — сколько немцев спало в избах, я не знал. Если судить по числу грузовиков, то здесь мог разместиться батальон, но машины могли привезти и меньше людей, если часть объема кузова занимало имущество и боеприпасы.

Наконец я решился.

— Берем, Гриша! — прошептал я, повернувшись к Гаврилюку. — Пойдем вдвоем. Ты выдернешь винтовку, я оглушу. Потом хватаем за руки и ноги, и тащим в сад. Стрелять только если нас обнаружат.

— Понял, — кивнул Гаврилюк.

Ляпищев лежал чуть позади нас, прижавшись грудью к земле и почти уткнувшись лицом в землю. Деловитость исчезла с его лица, уступив место страху. Он впервые оказался настолько близко к врагу и только сейчас окончательно понял, чем разведка отличается от переноски бумаг.

— Ляпищев, мы быстренько сбегаем в деревню, а ты останешься здесь, — негромко распорядился я. — Из сада не выходить. За нами не лезть.

Проводник приподнял голову.

— Как это — один останусь? — испуганно переспросил он. — Вы уйдёте, а я здесь один? Может, я лучше с вами?

— Нет. Жди на месте! Когда вернёмся, сразу поведёшь к проходу между участками.

— А если вы не вернётесь? — осторожно поинтересовался Ляпищев.

— Тогда доложишь начальству все обстоятельства.

— Очень ободряющее распоряжение, — пробормотал он, с тревогой взглянув на крайнюю избу. — Я ведь предупреждал, что полезнее в канцелярии.

— Ляпищев, ты задолбал! — произнёс я, приблизив лицо к его уху. — Лежишь здесь и ждёшь.

Я отвернулся от проводника и ещё раз посмотрел на немца. Его положение не изменилось. Голова оставалась опущенной, левая рука безвольно висела вдоль тела, пальцы правой едва придерживали винтовку. Если часовой и не спал, то за такую службу заслуживал пару хороших оплеух.

— Пошли, — выдохнул я.

Мы, пригнувшись, вышли из–под яблонь и перебежали к кустам крыжовника. Переползли под ними к плетню. Ветки росли густо, цеплялись за гимнастёрку, царапали ладони и лицо. Земля под кустами была холодной и влажной. Я приподнялся и посмотрел сквозь щель между жердями. Часовой продолжал стоять у стены. Отсюда я видел его лучше — до него было метров пятнадцать. Молодой, широкоплечий, в расстёгнутом у горла мундире. Каска сдвинута на затылок. Подбородок почти касается груди. Винтовка опирается прикладом о землю, а ладонь лежит на ложе без всякого усилия. Немец дышал медленно и глубоко. Даже на таком расстоянии было заметно, как поднимаются и опускаются его плечи.

Я показал Гаврилюку на небольшой пролом в плетне. Через него можно было протиснуться боком, не перелезая через верх. Гриша кивнул.

Мы пробрались в огород. Между грядками оставались узкие полосы утоптанной земли. Ботва доходила до колен, влажные листья оставляли на голенищах следы. Один быстрый рывок и мы укрылись в тени сарая. От него до избы было всего метров пять–шесть, но совершенно открытого пространства через утоптанный задний двор. Никаких укрытий не было.

Немец шевельнулся.

Я замер. Гаврилюк застыл рядом.

Часовой медленно пошевелил плечами, винтовка качнулась в его руке, и чуть не упала, и он машинально сжал пальцы на ложе, так и не проснувшись.

Я выждал несколько секунд и показал Грише на заднюю стену избы. Мы бегом, стараясь не бухать сапогами, пересекли двор, и прижались к брёвнам. От дома пахло старым деревом, золой и тёплым человеческим жильём. За стеной никто не двигался. По крайней мере, я не услышал ни скрипа половиц, ни голосов, ни шагов.

Я осторожно выглянул из–за угла. Немец стоял совсем рядом — метрах в трех. Обернувшись к Гаврилюку, я кивнул, подтверждая захват, и перебросил автомат на спину, освобождая руки. Затем взмахнул рукой и выскочил.

Возле часового мы оказались одновременно. Гриша выдернул винтовку, а я со всей силы пробил немцу правый хук в солнечное сплетение, вложив в удар движение корпуса.

Часовой судорожно раскрыл рот. Воздух вылетел из его лёгких с сиплым свистом. Лицо немца исказилось от боли, глаза вылезли из орбит, тело обмякло. Он согнулся, обеими руками потянулся к животу и начал оседать.

Гриша подхватил его за воротник, не позволив упасть на землю, а я сорвал с головы каску и ударил кулаком по макушке. Голова часового качнулась, ноги подломились окончательно.

— Хватай его! — выдохнул я.

Гаврилюк забросил винтовку в кусты крыжовника и ухватил пленного под мышки. Я схватил за ноги.

Мы оттащили немца за угол дома. Там бросили на землю и связали его же ремнем, сняв с него подсумки. Затем подхватили тяжелое тело поудобнее и понесли к сараю. Голова часового свисала, каблуки сапог царапали утоптанную землю, мундир задрался на спине. Признаков сознания он не проявлял, и я уже начал опасаться, что удар получился слишком сильным, однако грудь пленного продолжала подниматься, а из раскрытого рта вырывалось хриплое дыхание. Я мельком вспомнил, что вот точно так же всего сутки назад мы тащили через лес тело Панкратова. Правда, Матвей был почти в два раза тяжелей немчика.

До плетня оставалось несколько шагов, когда за спиной скрипнула дверь.

— Kurt, wo bist du? (Курт, ты где?) — раздался раздражённый голос.

Мы замерли прямо посреди огорода.

На крыльцо вышел унтер–офицер. Он был без оружия, в расстёгнутом мундире, с ремнём в руке. Несколько мгновений унтер смотрел на пустое место возле стены, словно не мог понять, куда исчез часовой. Его взгляд опустился к земле и остановился на каске.

— Alarm! — заорал унтер, быстро сообразив, что каски без владельца просто так на земле не валяются.

Я выпустил ноги пленного, развернулся и перебросил «ППД» со спины в руки. Очередь ударила по крыльцу. Несколько пуль вошли в тело унтера. Его дёрнуло, развернуло боком, но он удержался на ногах, и исчез в избе, захлопнув за собой дверь. На брёвнах остались светлые следы отколотых щепок, над ступенями поднялась пыль.

— Alarm! Alarm! — подхватили в глубине деревни.

— Поднимай! — рявкнул я Гаврилюку.

Мы подтащили немца к плетню, перебросили на ту сторону, протиснулись следом. Ветки крыжовника зацепились за мундир пленного, я рванул, раздирая ткань.

За спиной хлопали двери домов, кто–то громким голосом командовал «Zum Kampf!» (К бою!). Тишина, лежавшая над Грушевкой, разлетелась вдребезги. Но мы уже добежали до яблонь.

Ляпищева там не оказалось.

Я посмотрел вправо, влево, на примятую траву возле дерева. Место, где он лежал, пустовало.

— Сбежал, гад, — процедил Гаврилюк.

— Дорогу помнишь?

— Помню. Проход один. Найду.

На огород выскочили немцы — поднятые по тревоге, в расстегнутых мундирах, без касок, но с винтовками в руках. Увидев нас на краю сада, они дружно вскинули «Маузеры» и дали слитный залп. Пули срезали ветки над головой, впились в ствол яблони — все–таки целиться в утреннем сумраке немцам было сложно.

Я опустился на колено, прижал к плечу приклад «ППД» и дал длинную очередь.

Ближайший немец упал лицом вперёд. Второго развернуло и отбросило на грядки. Третий схватился за плечо, сделал несколько неверных шагов и рухнул у плетня.

Но из дома уже выскакивали новые фигуры.

— Тащи его дальше! — крикнул я Гаврилюку.

Он ухватил пленного за ворот и поволок вглубь сада. Я выпустил ещё одну очередь поверх плетня, заставляя немцев пригнуться, и побежал следом.

По мне несколько раз выстрелили, но пули просвистели где–то в стороне — немцы стреляли по дульной вспышке автомата, а меня на том месте уже не было.

Гаврилюк оттащил немца метров на тридцать. Здесь нас уже не было видно из деревни. Я присел возле пленного, и дважды ударил его ладонью по щеке. Реакции не последовало. Третий удар заставил его поморщиться. Веки дрогнули, приоткрылись, взгляд некоторое время оставался пустым.

— Wach auf, Kurt. Wir gehen spazieren! (Просыпайся, Курт. Тебе пора гулять!) — прошептал я и ещё раз хлопнул его по лицу.

Немец втянул воздух, закашлялся и попытался перевернуться. Связанные руки не позволили. Он поднял голову, увидел меня и Гаврилюка, и его губы мелко затряслись.

— Aufstehen! Schnell! (Встать! Быстро!) — рявкнул я.

Пленный продолжал лежать. Он тяжело дышал, лицо побледнело, зубы стучали, как кастаньеты.

Я ухватил его за ворот, рывком поставил на колени.

— Was… was wollt ihr von mir?.. — прохрипел немец.

— Vorwärts. Wenn du schreist oder wieder hinfällst, erschieße ich dich! (Вперёд. Попытаешься кричать или упадёшь — пристрелю), — сказал я.

Он посмотрел на «ППД», перевёл взгляд на Гаврилюка, медленно встал и сделал первый неуверенный шаг.

— Веди, Гриша, — распорядился я. — Ты впереди. Немец за тобой. Я замыкаю.

Со стороны деревни доносились команды «Gefechtsbereit machen!» (Приготовиться к бою!). Немцы перекликались, звали кого–то по имени. По голосам было слышно, что они приближаются к саду.

Гаврилюк всмотрелся в ряды деревьев и уверенно повернул в нужную сторону.

Пленный двигался медленно. После нескольких шагов остановился, согнулся и втянул воздух сквозь зубы. Я ткнул стволом автомата ему под лопатку.

— Schneller!

— Ich kann nicht… (Я не могу), — прохрипел немец. — Ihrhabtmichgeschlagen… (Вы меня ударили…)

Я резко врезал ему кулаком по почке. Немец вскрикнул, выгнулся и едва удержался на ногах.

— Jetzt kannst du! (Теперь можешь) — произнёс я. — Weiter! (Двигайся).

Он зашагал быстрее.

За спиной трещали ветки. Немцы вошли в сад. Они продвигались, рассыпавшись между рядами, перекликались и стреляли по любому подозрительному движению. Пока нас скрывали деревья, но с каждой минутой становилось светлее, контуры стволов проступали отчётливее, а промежутки между яблонями уже не казались сплошной чернотой.

Гаврилюк наконец–то нашёл проход между участками и свернул в него. Двигаться сразу стало легче.

Сзади донёсся крик. Немец оглянулся. Я тоже.

Несколько фигур показались между деревьями. До них было метров семьдесят. Один солдат опустился на колено и вскинул винтовку.

Я толкнул пленного в сторону.

— Ложись!

Гаврилюк повалил немца в траву. Я упал рядом и дал очередь по преследователям. Солдат с винтовкой рухнул. Остальные спрятались за деревьями.

В ответ грянули выстрелы. Пули прошли над головой, ударили в кроны яблонь. Посыпались срезанные ветви и листья.

— Встаём! — скомандовал я.

Гаврилюк поднял пленного рывком за воротник. Немец попытался задержаться, но Гриша отвесил ему коленом такой мощный поджопник, что тот, потеряв равновесие, почти побежал.

Но через некоторое время он снова замедлил шаг. Я видел, как он оглядывается, стараясь определить, насколько близко находятся свои. Надежда на спасение возвращалась к нему с каждым криком преследователей.

— Schneller! — потребовал я. — Быстрее, сволочь!

Он сделал вид, что силы покинули его, начал спотыкаться и нарочито громко стонать.

Я приблизился и пару раз врезал ему по почкам.

— Wenn du uns noch einmal aufhältst, lasse ich dich mit einer Kugel im Rücken hier liegen! (Ещё раз попробуешь задержать нас, оставлю тебя здесь с пулей в спине!) — предупредил я.

— Ihr werdet mich sowieso töten (Вы всё равно меня убьёте), — выдавил пленный.

— Wenn du meine Befehle befolgst, bleibst du länger am Leben. (Если будешь выполнять приказы, поживёшь дольше.)

Сзади снова показались фигуры. Теперь преследователи шли шире, занимая несколько рядов. Их было не меньше десяти. Одни пригибались, другие перебегали от дерева к дереву. Стволы винтовок блеснули в сером свете.

Я остановился возле старой яблони.

— Гриша, веди его дальше! Я их немного задержу.

— Понял!

Гаврилюк толкнул пленного вперёд.

Я выглянул из–за дерева и дал короткую очередь по движущимся фигурам. Двое немцев упали. Остальные рассыпались по сторонам. Винтовочные выстрелы ударили почти одновременно. Кора с яблони отлетела прямо возле моей щеки. Я присел, переместился к соседнему дереву и выпустил ещё несколько очередей.

Немцы залегли. Это мне и было нужно — не перебить их всех, а лишь притормозить. Перемещаясь дальше, я на ходу сменил магазин.

Над деревьями проступила оранжевая полоса рассвета. Листья из чёрных стали тёмно–зелёными, влажная трава блестела росой. Свет помогал мне лучше целиться, но давал преимущество и врагу.

Я играл с преследователями в «кошки–мышки», постепенно смещаясь в сторону, и непрерывно стрелял по мелькающим между яблонями фигурам. И, кажется, попадал — ответные выстрелы стали реже. Немцев осталось не больше пяти. И они стали гораздо осмотрительней — перестали бросаться вперёд без оглядки. После каждой моей очереди они залегали, выжидали, начинали обходить мою позицию с двух сторон. Я, конечно, не ждал их на месте, а сразу уходил дальше. И в какой–то момент понял — за мной никто не идет, мельтешение серо–зеленых мундиров за деревьями прекратилось.

Я выждал еще десять минут, но погоня действительно закончилась. Тогда я вскочил и бегом бросился в сторону города.

Гаврилюка я догнал почти у самого края сада. Услышав мои шаги, немец повернулся, в его глазах мелькнул страх и обреченность. Он понял, что камрады не придут на выручку и сам, без понукания, пошел быстрее.

Я усмехнулся, но ничего не сказал.

Впереди уже виднелся просвет. Сад заканчивался. Дальше лежал пустырь, а за ним в утренней дымке угадывались деревянные дома городской окраины.

— Почти вышли! — обрадовался Гаврилюк.

— Не расслабляйся.

Пленный споткнулся, упал на колени и остался сидеть, тяжело хватая воздух. Сейчас он не симулировал — силы реально покинули его.

Я приблизился и резко скомандовал:

— Aufstehen!

Немец покачал головой и выдавил:

— Ich kann nicht mehr. (Не могу больше.)

Я зарядил ему сапогом в бочину. Он вскрикнул, повалился, однако Гаврилюк уже тянул его вверх за многострадальный воротник.

— Можешь, сука, — процедил я. — Вставай, пока я не рассердился.

Пленный с трудом поднялся и, шатаясь, двинулся дальше.

Мы достигли последнего ряда яблонь. За ним тянулся открытый участок, отделявший сад от домов. Укрыться там было негде. Надо было подать знак защитникам, что мы свои, но оговоренного клетчатого платка у нас не было, он пропал вместе с Ляпищевым. Придется, как всегда, импровизировать.

Я сел на землю, стянул сапог и размотал портянку. В свежем утреннем воздухе мгновенно образовалась зловонное облачко — я не снимал обувь больше двух суток, с самого момента возвращения с разведки гати. Пленный посмотрел на портянку, поморщился и отвернул лицо.

— Не нравится? — спросил я по–русски и пнул его в бок. — Потерпишь.

Немец не понял слов, но смысл воспринял правильно — перестал кривить свою арийскую морду.

Я снова натянул сапог, и вышел из–за яблонь, подняв портянку над головой, и чувствуя себя мишенью. Оставалось надеяться, что Сидоров успел предупредить посты о разведчиках и бойцы, прежде чем стрелять, сначала посмотрят, кто там машет тряпкой.

Со стороны позиций не доносилось ни звука. У линии огородов ничего не шевельнулось.