Мрачным был ромалэ Михай.
Таким мрачным Челеб его никогда не видел. Вроде, дом полная чаша, ковры на стенах красивые, на жене Михая побрякушки разные висят, что там висят — елкой наряженной сверкала Ольга, даже рот был в золотых зубах! С таким достатком и быть недовольным жизнью — только Бога гневить!
Посидели немного, выпили.
И закуска была хорошая, не каждая цыганская семья в таком достатке живет. Сколько бабам нужно по улицам бегать, к прохожим приставать, глупых девок на базаре гаданиями завлекать, чтобы курицу в дом принести! Это только дурак скажет, что цыгану благодать с неба сыпется. Нет такого. Правда, последнее время цыгане хорошо жить стали. Дома у многих такие, что позавидовать можно. Деньги лишние появились. Вон, Артур Горбатов, выучился на отцовы деньги, грамотным стал, в тройке ходит, в кошельке доллары шуршат. Такому не жить? Но ведь от большого ума всегда одни неприятности. Вот и Артур — вместо того, чтобы жизни радоваться, с девушками в кабаке сидеть, семью в достатке и радости содержать, начал газету выпускать, книгу о цыганах писать стал. А зачем она нужна, эта самая книга? Цыган о своей жизни все и так знает, а рассказывать про эту жизнь другим... Надо ли?
Но, с другой стороны, таких, как Артур, среди царицынских цыган никогда раньше не было. Посмеивались старые цыгане над Артуром, но ведь и гордились им!
Но что-то хмур был сегодня ромалэ Михай, даже разговора об Артуре не поддержал. А ведь всегда с такой гордостью говорил, что светлая у Артура голова, за такими, как он, нелегкое цыганское будущее. Не век же кочевать, когда-то и к другой жизни привыкать надо. Только в газете цыганской с умом писать надо. Газета для цыган, так зачем в ней хороших и уважаемых людей обижать?
Артур написал, что кэлдэра́ры наркотиками торгуют. С гневом написал. Он для этого специально в милицию ходил, сведения о пойманных цыганках брал. Хорошая статья, но не добрая. Нельзя такие статьи писать. Отец Артура — Мурш Горбатов — он всегда в дружбе с Литовкой был, отца ее хорошо знал, в гости приезжал на своих «жигулях». Зачем же про Литовку писать, что она героином торговала? У Литовки пятеро, а муж в прошлом году разбился. Как ей детей поднимать, если за гадания постоянно штрафуют, воровать тоже нехорошо, а дети каждый день есть хотят, и одежда на них горит, не успеешь новые штаны купить, как эти уже по всем швам продраны. Про обувь уже и говорить нечего — ноги у детей растут быстрее, чем ботинки и туфли шьют. Не-ет, это Артур не понял еще, молодой слишком, хотя и образованный.
А что такое наркотики?
Не страшно это совсем. Умный колоться никогда не будет, вены на руке накачивать будет только дурак и несчастный. Или бездельник. В мире ему плохо — вот он и придумывает, куда сбежать от своей тоски. И пусть бежит! Зачем он нужен миру, если сам мир ему не нужен? Не надо бояться, что все на иглу сядут. Кто-то и сядет, но большинство — умные люди, они этой заразы никогда не коснутся. Если бы все было так, как врачи говорят, то люди в Азии давно бы уже все вымерли. А ведь не вымирают! Насвай жуют, траву курят, мака с коноплей у них целые поля, на весь мир хватило бы, а только им и досталось. Но живут ведь, не вымирают! А если так, то почему бы бедному цыгану на этом не заработать, детей не накормить?
Ромалэ Михай Кулай был серьезным человеком. Потому он и к делу подошел со всей серьезностью — поехал в Таджикистан, нашел там солидного человека, с проводниками поезда Душанбе — Царицын общий язык нашел. Теперь ему каждую неделю килограмм героина привозят, а родственники Михая этот героин продают.
У каждого понемногу, чтобы если милиция придет, едва на условный срок потянуло. А где все остальное лежит, только Михай Кулай и знает, а его милиция может на кусочки резать, ничего им Михай Кулай не скажет, ведь в молчании его здоровье и его свобода.
Да и с милицией при нужде большой тоже можно общий язык найти. Сколько им платят, этим милиционерам? Гроши ведь платят, такие копейки, что с их зарплатой и жениться нельзя, если женишься, то нищету будешь плодить. А кто в милиции работает? Молодые парни работают, кровь с молоком, им не только домой нести надо, для своего удовольствия что-то оставить необходимо. Михай Кулай им такую возможность давал. Понимал ромалэ, что от большого куска нельзя откусывать одному, ведь и подавиться можно. Жаль, что цыган в милицию не берут. Работали бы там свои дети, дешевле бы все обходилось. Впрочем и так выходило хорошо, не надо напрасно Бога гневить.
Так почему Михай Кулай был недоволен?
— Плохо дела пошли, — сказал ромалэ Михай. — Так плохо, что не знаю, что и делать. Товар приходит, а сбыта нет. Сто граммов в неделю! Это же людей смешить. А у меня партнеры серьезные, они шуток не понимают. Только на старом авторитете и держусь. Всегда расплачивался вовремя, теперь ждать прошу.
— Лечить стали лучше, — высказал догадку Челеб, ожидая, пока хозяин разольет водку. — Столько клиник стало! Раньше лечиться было, что деньги зря переводить, а теперь научились.
— Не знаю, — сказал Михай Кулай мрачно. — Говорил я с врачами, ничего не изменилось. Как не умели они наших клиентов лечить, так и по сей день ничего не изменилось!
Он посидел, задумчиво барабаня пальцами по столу, потом снова сказал:
— Вчера Фаруха встретил. В другие времена, бывало, по два раза в день на адреса приезжал. Теперь уже третью неделю носа не кажет. Я ему говорю: что не приезжаешь, Фарух? Товар свежий привезли, качество такое, что голова кругом идет. Себе возьмешь, потом для друзей брать будешь.
— А он что? — с жадным любопытством спросил Челеб.
— Смеется, — сокрушенно сказал Михай. — Смеется, подлец. Извини, говорит, дядя Михай, у меня сейчас другие интересы.
— А какие, какие? — нетерпеливо вскричал Челеб. — Сказал он, какие у него теперь интересы?
— Ничего он не сказал, — вздохнул Михай Кулай и поднял выше свой стакан. — Давай выпьем, Челеб, чтобы образовалось все. Временное дело, вон, по телевизору говорят, что кризис в мировой экономике начинается. Что ты хочешь, если во всем мире кризис, не может у нас быть хорошо. Знать бы, почему плохо!
Желание узнать, что происходит в среде наркоманов, занимало не только цыганского наркодельца. Подобным желанием горели сотрудники Царицынского ОБНОНа. Количество наркоманов, приезжающих на контролируемые ими точки, резко сократилось, а следовательно сократилось и число задержаний. Начальству это понравиться не могло. Начальство начало высказывать справедливые претензии и обвинять отдел по борьбе с незаконным оборотом наркотиков в лени, охватившей всех сотрудников. Упреки были несправедливыми. Все шло по-прежнему: люди сидели в засадах, ночные группы работали по двадцать четыре часа, но результатов не было. Полноводная река задержанных медленно, но неуклонно превращалась в жиденький ручеек. В основном среди задержанных попадались подростки из средних школ и учащихся ПТУ. Привычный клиент, который для приобретения наркотиков воровал и мошенничал, исчез. Даже девицы, торговавшие своим телом, а потому, как правило, сидевшие на игле, попадались значительно реже.
Но самое главное заключалось в том, что задержанные наркоманы молчали. Как и многочисленная агентура ОБНОНа, которая обычно отличалась словоохотливостью и косноязычным красноречием.
— Да откуда мне знать, — отбивался от оперуполномоченного агент «Красненький», в миру Валентин Николаевич Давыдов, бывший студент политехнического института, а ныне грузчик Центрального колхозного рынка — фигура одиозная, но вместе с тем и ключевая. Рынок, как точка сбыта, был не на последнем месте, а грузчик, тем более наркоман, в стороне от этого направления деятельности обитателей рынка стоять никак не мог. — Не при делах я, начальник. Как меня мама в Алма-Ате в клинику Болдашева свозила, так я и завязал. Уже полгода — даже косяка не разу не забил. И не тянет!
— Я тебя, урода, для чего от зоны отмазал? — наседал оперуполномоченный капитан Павел Котов. Бледное лицо его постепенно наливалось багровостью, а «Красненький» по приводам знал, что это очень нехороший признак. — Чтобы ты мне сказки рассказывал? Ты мне скажи, что происходит! Барыги в панике, на ямах тишь, сбыт упал до запредельного. Что, народ ширяться перестал? Колись, Валя, мне ведь плевое дело ту квартирную кражу поднять. Сколько ты за день на рынке получаешь? Помнишь, кто тебя в люди вывел, грузчиком на рынок пристроил? Или забыл?
Перспектива потерять денежную работу «Красненького» пугала. Возможность оказаться в колонии пугала еще больше. По лицу его бродили красные пятна, он потел, хрипло покашливал и дышал ртом, но продолжал слабо барахтаться.
— Шеф, — преданно глядя в глаза оперуполномоченного, хрипел «Красненький». — Бля буду, не при делах. Но я выясню, дай срок, все узнаю.
— Может, синтетика какая появилась? — с надеждой поинтересовался оперуполномоченный. — Не может такого быть, чтобы брали, и на тебе — как ножом отрезало! А ты, сучок, мышей не ловишь! Завязал, говоришь? Вот засуну тебя на две недели в камеру, и посмотрим, как ты завязал! Если завязал, ломки не будет, так?
«Красненький» вздохнул.
— Шеф, — я все понял. — Задание, как говорится, усвоил. Выясню, дай срок!
— Срок, говоришь? — опер подтянул к себе настольный календарь. — Вот четвертого я от тебя всю правду и услышу. Понял?
— Понял, — на измученном лице «Красненького» появилась легонькая, едва заметная улыбка. — Ты бы проавансировал будущую работу, а? Мне ведь с народом общаться!
Оперуполномоченный Котов сделал общепонятный международный жест.
— Свои трать, — жестко отрезал он. — По сравнению с тем, что ты на рынке зарабатываешь, я — нищий.
— Так... эта... я ведь и делиться могу! — сказал «Красненький» и замер, как рыбак, у которого на закинутой удочке дрогнул поплавок. А вдруг Котов клюнет? Тогда бы и жизнь другая пошла — тогда бы не Валентину Давыдову к оперуполномоченному на встречи бегать, а оперуполномоченному к нему. На лице Давыдова заиграла выжидательная улыбочка. Но надеждам его не суждено было сбыться. Оперуполномоченный Котов махнул рукой и пробормотал, опуская взгляд в лежащие перед ним бумаги:
— Иди, м-меценат! Не выяснишь, в чем дело, я тебя упеку, где раки зимуют, понял?
Куда его может упечь оперуполномоченный, Давыдов хорошо знал, только не подозревал, что раки зимуют в зоне. Ему-то казалось, что раки своего ареала обитания не меняют даже зимой, но делиться этими нехитрыми знаниями о жизни с оперуполномоченным уголовного розыска он не стал, а, обрадованный тем, что душещипательная часть беседы закончена, предложил:
— Шеф, а хочешь, я тебе сдам пацанов, которые квартиру на Пархоменко в среду взяли?
Оперуполномоченный Павел Котов взял оперативные сводки по городу за неделю, просмотрел их, и на бледном лице его обозначился явный интерес.
«Красненький» его понял.
— Так вот, — вдохновенно начал он. — Иду я в пятницу утром по рынку...
Иван Степанович Гориулин проживал на четвертом этаже, и от этого проистекали все его неприятности и огорчения.
Подъезд дома облюбовали наркоманы, мало того, они облюбовали лестничную площадку именно четвертого этажа, и редкое утро случалось, чтобы на подоконнике, покрытом пятнами копоти, не обнаруживалось два-три использованных шприца. Иван Степанович Гориулин наркоманов стыдил, просил, чтобы они после себя убирали, но наркоманы оставались бесстыдно беспечными и бросали шприцы, где попало, едва только кайф растекался по их исколотым венам. Варили они тут же, на подоконнике, а все необходимое приносили с собой, от столовой ложки до сырья, а уж зажигалки были у каждого.
Уговоры и увещевания не действовали, и Гориулин перешел к более действенным методам. Комплекция его и длительные почти профессиональные занятия боксом позволяли Гориулину действовать более решительно. Хотя случалось, что ему порой угрожали, угрозы эти в действие никто приводить не торопился, разве что на дверях стали появляться неприличные слова, которые, по мнению наркоманов, характеризовали Ивана Степановича в полной степени.
В этот вечер, услышав возню на лестничной площадке, Иван Степанович приоткрыл входную дверь и стал прислушиваться к репликам у окна, чтобы не пропустить тот самый криминогенный момент, когда пойманным с поличным наркоманам будет нечего сказать и труднее всего сопротивляться из-за нахлынувшей эйфории, к которой они так стремились.
Судя по репликам, на лестничной площадке у окна возились двое. Один из них хрипловато басил, тонкий голос второго выдавал в нем девушку. Гориулин покачал головой. На его памяти девицы в подъездах ширялись крайне редко. Похоже, у них для этого были куда более достойные места.
Диалог наркоманов привел Ивана Степановича в растерянное недоумение, а немного погодя и заставил покраснеть.
— Давай, лижи, — сказал хрипловатый басок.
— Не хочется, — тоненько сказала девица. — Ты — первый. Я уже сегодня нализалась, аж губы опухли.
— Лижи, — уже нетерпеливо приказал юноша. — Посмотри, какой он красивый! И потом, он же твой, да? Смотри, как шевелится!
«Ах, чтоб вас! — подумал Иван Степанович. — Наркоманов разогнал, так они здесь публичный дом организовать затеялись!»
Взяв на всякий случай кусок резинового шланга, в который он засыпал увесистую пригоршню дроби, Иван Степанович Гориулин вышел в коридор.
Принятые меры предусмотрительности оказались излишними.
Тринадцатилетняя девчонка противником не являлась, да и щуплый юнец, стоявший рядом с ней, в соперники не годился. К удивлению Ивана Степановича никакого разврата он не обнаружил. Все было пристойно, только вот худой подросток нагло держал руку в кармане и кто знает, что у него там было. Современные пацаны, они ведь знаете какие! Некоторые с финками не расстаются, а другие и дальше пошли — с пистолетами шастать начали, а то, глядишь, выхватит из кармана «лимонку», и думай дальше, самому ли спасаться, или квартиру беречь.
— Шли бы вы, ребята, — сказал Иван Степанович, стараясь держаться увереннее. — Чужой дом, а вы здесь стены отираете. Идите, идите.
Слава Богу, пацан отморозком не был.
Даже извинился.
Иван Степанович проводил спускающуюся парочку взглядом, потом вернулся в квартиру и повесил свою импровизированную дубинку рядом с ложкой для обуви.
Включил телевизор.
Показывали новости.
— Последнее время, — сказала моргучая и красивая, как кукла, теледикторша, — в Европу вновь вошел в моду ЛСД. Открытый швейцарским ученым Хофманом, этот синтетический наркотик обрел популярность у молодежи именно из-за своей дешевизны и необычайных явлений, которые испытывает принявший его человек. Кубик сахара, пропитанный ЛСД, на черном рынке в странах Европы стоит пять-шесть экю, а содержащаяся в нем доза может одурманить сознание нескольких человек...
Гориулин даже подпрыгнул.
А он-то обвинял этих подростков в половой распущенности! Наркоманы, кто же еще! И до России эта зараза добралась. Теперь подслушанный им диалог приобрел свой естественный смысл. Значит, девка принесла наркотик, а вьюнош, как истинный рыцарь, уступал хозяйке право первым его попробовать. Но девка уже так сахарку нализалась, что губы у нее опухли... Так-так-так! Все постепенно становилось на свои места. Можно, конечно, было сокрушаться, что эта зараза уже и до России добралась, но одно было утешительным — коптить в подъездах больше не будут и шприцы разбрасывать. Чего уж проще — зашел в укромный уголок, полизал сахарок и кайфуй по полной программе!
«Стоп! — сказал себе Гориулин. — А что же у них тогда шевелилось? Почему пацан сказал подружке: смотри, как он шевелиться?»
Поразмыслив, Иван Степанович отнес эти слова на счет наркотического бреда. Был у него случай, когда пьяный сосед отказался покупать парниковые огурцы, объясняя это тем, что огурцы синие и шевелятся.
Валя Давыдов оперу почти не соврал. Он уже не кололся, но травку покуривал. Лечение, оно, конечно, лечением, но здоровье дороже. После клиники не то, чтобы ничего не хотелось, сдерживаться появилась возможность. Гера — вещь крепкая. Анаша — та попроще, от нее таких осложнений нет, один кайф, а раздражение приходит, когда найти ничего не можешь и даже димедрола у матери в аптечке нет, чтобы сгоношить себе что-нибудь на скорую руку.
После нескольких затяжек наступало чувство легкой эйфории, этакого улетания в голубые и бездонные дали. Это чувство Валя очень любил и не променял бы даже на футбольный матч, скажем, «Спартак» — царицынский «Статор», хотя футбол он очень любил и даже находился в полуприятельских отношениях с нападающим Сафиком Хайразулиным, который, если был в хорошей форме, мог половину команды любого противника на одной пятке унести.
Сегодня у Давыдова был выходной и он поехал в центр. Особой цели у него не было, но в центре всегда можно было встретить кого-нибудь из знакомых и даже раскурить на халяву косячок где-нибудь в подъезде на улице Пионерской.
Он погулял совсем немного и действительно встретил Фаруха и Лысого. Оба были в стареньких спортивных костюмах и у обоих имелись большие сачки.
— На рыбалку собрались? — простодушно спросил Давыдов.
Фарух и Лысый переглянулись, заржали и сказали, что едут на рыбалку.
— Бабки ловить, — добавил Лысый.
Вообще-то сейчас он не был лысым, наоборот, волосы у него были до плеч, но кличку не выбирают, полученная в восьмом классе, она прилипла к Лысому на всю его оставшуюся жизнь. В восьмом классе Лысый панковал и однажды явился в школу с ярко-зеленым косарем, собранным из волос на выбритом досиня черепе. Разумеется, что в школу его никто не пустил, а послали в парикмахерскую. Из чувства протеста Лысый добрился до конца, а на блестящей голове художественно изобразил карту двух Америк. Один урок учителя к нему присматривались, второй приглядывались, а перед третьим вызвали к директору, который сказал, что ему натуралистические художества не нужны, от подобных Лысому ярких индивидуальностей у него голова болеть начинает, а вследствие этого без родителей Лысый в школу может не приходить. Уже на выходе, кто-то крикнул ему обидно «Лысый, пить будешь?». Кличка прилипла прочно, теперь Лысый мог себе волосы до пят отпустить, все равно его никто иначе называть бы не стал.
Поколебавшись, Валентин спросил:
— Лысый, у тебя на косяк не будет? — и заторопился. — Я отдам, честное слово отдам. Мне самому спичечный коробок должны, в понедельник обещали отдать.
— Завязал, — важно объявил Лысый. — И тебе не советую. Докторов послушай, что они, блин, про план говорят! После анаши не стоит, а мы еще молодые!
И они с Фарухом снова заржали.
Видно было, что обоих распирает какая-то тайна. Хочется им этой тайной с Валентином Давыдовым, по уличной кличке «Дамочка» поделиться, только не решаются они, боятся, что он эту тайну разнесет по друзьям и знакомым. Давыдов обиделся.
— Фуфло все это, — сказал он. — Анекдот знаете? Одни пацаны на рыбалку пошли. А у них не клюет и не клюет. Рядом дед стоит, одну за одной тягает, и все хорошие! Постояли они, подгребают к деду: «На что ловишь?». Тот им говорит: «На хлеб». «А мы, блин, на червя. Слышь, дед, а как ты определяешь, когда на червя ловить, а когда на хлеб?». Дед говорит: «Да запросто. Утром выхожу, достаю из штанин и бросаю. Упадет налево — на хлеб ловлю, а если направо — то на червя.» Один из пацанов подумал и спрашивает: «Слышь, дед, а если вообще не падает?» Дед засмеялся и говорит: «Эх, ребятишки, да когда такое время было, я вообще на рыбалку не ходил»!
— Дамочка, а в глаз? — с угрозой спросил Лысый.
— Так это же анекдот! — притворно удивился Валя.
— Ладно. — Фарух с Лысым пошептались, и Лысый предложил: — Поехали с нами?
— Запросто, — легко согласился Давыдов. — А куда?
— На водоотстойники БВК, — сказал Лысый.
— Да что там делать? — еще больше удивился Давыдов. — За семь верст киселя хлебать. Лучше здесь потолкаться, да кого-нибудь на косячок раскрутить. Пошли лучше на рынок, там обязательно Лошак с Пальцем тусоваться будут.
— Не будут, — сказал Фарух. — Они теперь в другом месте тусуются, у магазина «Спортивная охота» на Советской.
— Так ты едешь с нами, или нет?
Давыдов подумал. Делать ему было нечего, но и тащиться в Черноярский район просто так не хотелось. Это же два с половиной часа на электричке и еще час пехом до отстойников. Таинственность дружков его заинтриговала. Да и на электричке путь долгий, времени на разговоры будет достаточно, глядишь, и для опера очередная информация найдется. Достал уже его этот опер, но послать его куда подальше Давыдов не мог. Вытащит тот старую кражу, которую «Дамочка» с Кнышом совершил, и прощай родной Царицын. А в зоне было плохо, в этом Валентин Давыдов по кличке «Дамочка» даже не сомневался. Вот и приходилось оперу в клюве разные интересные слухи таскать, а то и впрямую дружков-товарищей закладывать. Сам Давыдов об этом неприглядном моменте старался не думать, а когда уж совсем подпирало, воображал себя разведчиком в тылу у противника, с риском для жизни и здоровья добывающим необходимую государству информацию. Совесть понятие относительное, ее главное растянуть хорошенько, эту самую совесть, тогда в нее что угодно уместить можно, даже убийство.
— Еду, — сказал Давыдов. — Только переодеться надо.
— Ага, — сказал Фарух. — Будем мы тебя ждать!
И Давыдов поехал как был, еще не зная, что с этого дня жизнь его перевернулась и в скором времени станет сказкой, причем даже не в переносном смысле, а в самом прямом.
— Слышь? — сказал капитан Котов. — Ты меня не греешь? Смотри, «Красненький», я же тебе потом такое устрою! Ты прикинь, если я с такой информацией к начальству вылезу, а она лажей окажется? Опустят по полной программе!
«Красненький» прижал руки груди, всем своим видом показывая, что говорит чистую правду.
— Да ты сам посмотри, — сказал он. — Лысый и Фарух каждый день у «Спортивной охоты» крутятся. Посмотри на их товар, сам все поймешь.
— Хреновина какая-то, — сказал опер. — И из-за этого фуфла наркоту стали брать меньше? Что-то не верится. Темнишь, Валя! Давай, колись, что ты не сказал? Ну не может такого быть. Не верю!
«Красненький» поколебался, неохотно достал из кармана коробочку и, раскрыв его, показал оперуполномоченному.
— Сам на этом сижу, — сказал он глухо. — Хочешь, попробуй!
— Буду я это пробовать! — брезгливо сказал Котов, но в коробочку заглянул. Заглянул и поморщился: — Гадость, какая!
— Больше у тебя ничего нет?
— А этого мало? — обиделся «Красненький». — Я тебе такую информацию приволок, майора за это получишь, точно тебе говорю. Денег не дашь?
— Не дам, — сказал Котов, отводя взгляд в сторону. — Нам «девятку» еще не давали. Зайди через недельку, тогда видно будет.
— Так я пошел? — бережно пряча коробочку в карман, спросил «Красненький».
— Давай! — махнул рукой капитан Котов.
Сам он был сосредоточенный и хмурый, не иначе, прикидывал, под каким соусом подать полученную от «Красненького» информацию своему начальству. Валя Давыдов его понимал, сам бы сейчас думал.
— Так я пошел? — снова спросил он.
— Иди, иди, — нетерпеливо сказал Котов, перечитывая изложенное «Красненьким» на бумаге. Дико все это смотрелось, дико! Слишком дико для того, чтобы быть правдой.
«Красненький» заторопился.
Больше всего его раздражало, что предстояло еще минут тридцать пиликать до Рабочего городка на трамвае. Более всего ему сейчас хотелось оказаться дома, запереться в комнате, достать коробочку, склониться над ней и остаться наедине с чудом.
Капитан Паша Котов был мент и дурак. Ментом он был всегда, а дураком для Давыдова стал тогда, когда отказался от этого удивительного и ни на что не похожего кайфа. Главное — пересилить себя и попробовать. Боже мой! Давыдов почувствовал, что пальцы его крепко стискивают коробочку. Он еле сдерживал себя, чтобы не кайфануть прямо здесь, в трамвае. Интересно, а как это выглядит со стороны?
Давыдов стиснул зубы и принялся медленно считать остановки, которые еще отделяли его от дома.
— Такие дела, вздохнул Михай Кулай.
— Откуда они взялись? — подумал вслух Челеб. — Не было такого никогда. Нет, появилась, потомство дала... Хорошее дело хорошим людям испортила...
Челеб покачал головой, зажал бороду в кулаке и снова покачал головой.
— Жаль, жаль, — сказал он. — И берут?
— Хорошо берут, — сказал Михай. — Сам смотрел. Иной раз в очередь становятся. Сам купил.
— Зачем? — удивился Челеб. — Деды этого не знали, отцы этого не знали, нам бы не знать. Зачем купил, Михай?
Михай Кулай поднялся, подошел к полированной стенке, отсвечивающей многочисленными стеклами и зеркалами, и вернулся к столу с коробочкой, в стенках которой были проделаны многочисленные дырочки.
Открыв коробочку, он печально заглянул в нее. Тотчас хмурое лицо его разгладилось восторженной улыбкой.
— Королева! — сказал он. — Красавица!
Бережно достав из коробки большую бугристую жабу с темной пятнистой кожей, покрытой ядовитой малиновой сыпью, Михай Кулай положил ее на ладонь и поднес к губам.
Челеб с отвращением смотрел, как верный товарищ, ласково целует поганую тварь, неведомым образом объявившуюся где-то на отстойниках биохимического комбината. Надо же, он ее целовал, эту пакость, он ее вылизывал, бережно касаясь языком бугристой судорожно вздымающейся спинки! Что делается, ромалэ, что делается! Ах, пхандало леско дром! Как ведет себя пативало ром, совсем с ума сошел!
Он и не подозревал, что сейчас Михай Кулай в упор его не видит, просто глаз не сводит с цыганской красавицы Марьяны, которую злая гадалка превратила в отвратительную лягушку, и только он, Михай, может нежными и бесчисленными поцелуями обратить эту отвратительную лягушку в прежнюю красавицу. А от мыслей, что будет потом, вообще перехватывало дыхание.
Оба пативало рома даже не подозревали, что именно в эти минуты тысячи других наркоманов облизывали своих несравненных лягушек ради беспамятных минут, которые им предстояло провести с Василисами Прекрасными, так неожиданно сбрасывающими свою лягушачью шкурку, или, если это делали женщины, то, конечно же, ради прекрасного принца, протягивающего из болота руки в кричащей мольбе.
И это было началом настоящего конца.
Все было определено — тем, кто мечтает о прекрасных принцессах и принцах, и ради утоления этой мечты готов вылизывать дурманящие сознание и туманящие душу выделения уродливых жаб, настоящая жизнь является только помехой.
Можно было попробовать с этим бороться, можно было осушить болото, где мутировали в наркотические чудовища обычные жабы, можно было попробовать лечить этих несчастных людей, можно было вообще выжечь все на десятки километров ядами и дефолиантами, но неизменно вставал один единственный вопрос: что делать с жабой пустоты, живущей в душах миллионов? И вот на этот немудреный вопрос ни у кого не было ответа.
Иван Степанович Гориулин стоял у дверей и прислушивался к происходящему у окна на лестничной площадке.
— Дай, я первый! — возбужденно сказал молодой басок.
После непродолжительной тишины тот же голос с легким стонущим придыханием прошептал:
— Королева...
Через несколько минут девичий тоненький голосок восторженно прозвенел в коридорной тишине:
— Принц!..
«Совсем с ума народ посходил», — подумал Иван Степанович, но в коридор выходить не стал.
Позевывая, он сел на диван, рассеянно просмотрел в газете телевизионную программу, и щелкнул дистанционкой. Пришло время триста шестнадцатой серии телевизионного сериала «Санта-Барбара», и пропускать ее Иван Степанович не хотел.
Жаба пустоты, жившая в его душе, требовала повседневного внимания и любви.
Царицын, май 2001 года.