1

Как всякий жестокий человек Хаттаб был сентиментален.

Нет, это я не к тому, что он плакал над каждой косулей, которых в горах метко стреляли его бойцы: мясо — оно и есть мясо. Чтобы боец хорошо воевал, надо хорошо кушать. Если питаться козьим сыром и лавашами, то обязательно начнут дрожать руки и вследствие этого сбиваться прицел. А в гяуров надо было стрелять метко. Неверных становилось все больше, а правоверных защитников ислама наоборот уже можно было запросто в одном ущелье собрать. Для того чтобы стрелять метко, надо было обязательно кушать мясо. Поэтому Хаттаб и не экономил — за каждую сведенную со двора корову щедро платил долларами. Пусть даже печатали их в Йемене, все равно они выглядели настоящими и в Чечне ходили наряду с российскими рублями, только брали доллары не в пример охотнее.

Даже деловой человек Борис Березовский, когда ему привезли деньги для работы с российской Думой, долго щупал купюры, разглядывал их на свет, даже откусил от одной краешек и задумчиво пожевал, а потом одобрительно сказал: «Хорошая работа», — и взял сразу двадцать миллионов. Правда, как вскоре выяснилось, брал он эти доллары впрок — тут как раз Арби Бараев журналистов НТВ в яму посадил, так Борис Абрамович ему выкуп за этих журналистов теми самыми долларами и заплатил. Арби разве специалист по подделкам? Ему чем заплатят, то он и возьмет. А Березовского Хаттаб уважал. Умный человек Борис Абрамович, понимает, что война дает для заработков гораздо больше возможностей, чем простой мир.

А сентиментальность его проявлялась лишь в снах. Снился Хаттабу небольшой оазис в Саудовской Аравии, где хотелось Хаттабу провести остаток дней. Если он выживет в борьбе с неверными, конечно. Оазис снился Хаттабу зеленым лугом, по которому гуляли прекрасные райские гурии и гордые арабские скакуны.

Себя Хаттаб считал мусульманским Че Геварой. Кубинец мечтал раздуть пламя мировой революции, а Хаттаб воевал за то, чтобы зеленое знамя пророка трепетало на всех ветрах мировых континентов. Если говорить проще, он Африку бросил, пошел воевать, чтоб всех ваххабитов на битву собрать. А жизнь революционера полна неприятных опасностей и лишений. Вот поэтому Хаттаб сейчас жил в бункере, построенном во дворе дома одной из горных деревушек, и даже сотовым телефоном, чтобы связаться с Усамой бен Ладеном, верным товарищем и потомком Пророка, приходилось пользоваться с великой осторожностью. Гяуры могли этот разговор засечь, а тогда без промедления над горами появились бы русские самолеты, несущие на борту дьявольское оружие неверных — вакуумные бомбы, которыми они в свое время достали горного чеченского орла Джохара Дудаева, да так достали, что и хоронить было особенно нечего.

Но пока Хаттаб был настроен оптимистично. Будет еще праздник на стороне праведных! Усама бен Ладен, храни его милосердный Аллах, обещал Хаттабу оружие, от которого содрогнется весь христианский мир.

— Главное — применить его раз, любезный Хаттаб, — сказал Усама во время короткого разговора по телефону. — А там оно все само пойдет, да ниспошлет на неверных свой праведный гнев всемогущий Аллах!

Сверху посыпались земля и мелкие камни, на шаткой лесенке показались ноги в зеленых камуфляжных штанах, обутые в тяжелые армейские сапоги на высокой шнуровке. Штаны туго обтягивали поджарый зад аль-Фаттаха, камерунского мусульманина, который, как и Хаттаб, землю свою покинул и ушел воевать с гяурами, оскорбляющими своим нечестивым дыханием чувствительные ноздри Аллаха.

— Аллах акбар! — черное лицо аль-Фаттаха осветилось белозубой улыбкой.

— Воистину акбар! — шутливо сказал Хаттаб. — Что там наверху?

— Пока все спокойно, — сказал аль-Фаттах, запустил руку под камуфляж, почесал под мышкой, понюхал пальцы и брезгливо сморщился. Хаттаб отметил про себя, что, рекламируй аль-Фаттах какой-нибудь дезодорант с освежающим запахом, продажа бы этого дезодоранта возросла бы не меньше, чем втрое — такая брезгливость перекосила лицо негра. — Но сам знаешь, долго мы тут не продержимся, надо уходить. В горах уже видели вертушки гяуров, а ты же сам знаешь, если появились вертушки, то обязательно придут федералы со своими «Шмелями». Что с того, если они выжгут всю деревню? Пора уходить в горы, Хаттаб. Один старик говорит, что знает пару пещер, где можно будет отсидеться спокойно. Пещеры соединяются, и старик говорит, что они имеют запасные выходы. Если так, то лисья нора — это то, что нам нужно. Эти «Шмели»... Они очень больно жалятся, Хаттаб! Ты связывался с Усамой? Как там у них?

— Бомбят, — сказал Хаттаб хладнокровно. — Северный альянс нажимает, охотники за скальпами в горах кишат, уважаемого Усаму ищут. У талибов свои трудности, Амир, но разве мы верблюды, чтобы грузить на себя еще и чужую тяжесть? Главное, нас профинансировали, и деньги уже поступили в условленный банк.

— Это хорошо, — негр просиял улыбкой. Со стороны казалось, что в черной кляксе открылся белоснежный овал. Вот кому «Аквафреш» рекламировать! Но в зеленке рекламщиков найти было трудно. Сюда и простые телевизионщики забирались исключительно под дулом автомата. Поцокав языком, негр озабоченно спросил:

— А что взамен? Опять рынки минировать? Усама денег просто так не дает, он отрабатывать заставит, как с Абдуллой вышло. Знаешь, я иной раз радуюсь, что мы с тобой в России с неверными воюем. А были бы в Штатах? Семье, конечно, хорошо, Усама обещания выполняет, но ведь и самому пожить охота!

— Что базары, — сказал Хаттаб. — Скоро на большие дела выходить станем. Усама такое обещал, мы всю Россию на колени поставим. Въедем в Кремль на белом верблюде! Мамой клянусь, снег на перевале еще не растает, а мы с тобой уже будем гарем из московских баб собирать.

— Это хорошо, — снова сказал Амир аль-Фаттах. — Я когда в международном институте имени Патриса Лумумбы учился, два года в Москве жил. Девки там ласковые и страстные, только вот для гарема они не годятся. Каждая одеяло только на себя тянет, им соперницы не нужны. И баксы очень уж любят. Не успеет в номере трусы снять, уже оплаты требует.

— И баксов у тебя будет, сколько захочешь,—пообещал Хаттаб. — Русских завалим, американцы сразу же скиснут. Это они в кино такие отчаянные, а на деле робкие и покорные. Помню, лет пять назад американский лайнер захватили. Хоть кто-нибудь возразил! Нет, все сидели и ждали, кому из них первому голову отрезать станут.

Аль-Фаттах снова шумно почесался.

— Голову отрезать легко, — сообщил он. — Если ножик хороший.

Он снова почесался — уже обеими руками.

— Запаршивели мы здесь, — сказал аль-Фаттах. -— Надо бы в Грузию на переформирование смотаться. У грузин хорошо, можно на море съездить искупаться. А что там Усама обещал? Сибирскую язву мы уже попробовали, на Грозный набеги раз в квартал совершаем... Не видно, чтобы гяуры всего этого особенно боялись.

— Что ты хочешь, — сказал Хаттаб. — Это же животные. Они грязных свиней едят, оскверниться не боятся. А насчет того, что нам Усама пришлет, так это пока секрет большой. Аллах однажды сказал: «Когда они двинут тяжелое облако, Мы гоним его на мертвую страну, низводим из него воду и выводим ею всякие плоды. Так изведем Мы и мертвых — может быть, вы опомнитесь!»

— Ясно, — сказал аль-Фаттах. — Конечно, у Усамы зеленых бумажек много, он и облако себе позволить может. И все-таки нам надо пока уходить, Хаттаб. Когда я слышу стрекот «вертушек», я не жду от них добра. Это Россия. Плохая страна.

— Плохая, — подтвердил Хаттаб. — Про нее сказано в Коране: дурная страна — она и восходит только скудно. Ладно, Амир, веди своего проводника. Из уст того, кто поклоняется Аллаху, не может исходить ничего кроме правды. Исламская революция требует жертв, если Аллах требует от нас страданий, то кто мы такие, чтобы перечить ему?

Аль-Фаттах вздохнул.

— Тебе легко соглашаться, — пробурчал он, глядя в сторону. -— А мне опять гарем оставлять.

— Еще один завел? — с доброй усмешкой удивился Хаттаб. — И большой гарем?

— Пять жен, — закатив глаза, посчитал аль-Фаттах. — Старшей — семнадцать, младшей — одиннадцать. Куда таких в горы вести! И оставлять нельзя, боюсь — опозорят!

— Законы шариата ты знаешь, — кивнул Хаттаб. — Поступай согласно словам пророков, тогда Аллах милосердный и всемогущий закроет глаза на неизбежное.

Аль-Фаттах снова полез наверх, отклячивая мускулистый тренированный зад. Хаттаб посмотрел ему вслед, посидел немного, задумчиво перебирая четки и размышляя о происходящем.

Конечно, нехорошо, что аль-Фаттах ставит котел на огонь с малолетками, но, с другой стороны, он воин Аллаха, и не к лицу воину рукой выжимать сок из слив. Да и девки, наверняка, были дареными, а от подарков, сделанных щедрой рукой, отказываться нельзя, Аллах может подумать, что ты возгордился, и отобрать последнее.

Хаттаб знал, что товарищ является истинным мусульманином и законов шариата никогда не преступит. И это правильно — воин ислама должен беречь свою честь. И что такое жизнь пяти соплюшек, которые не знают, что такое истинная вера, не оставили после себя потомства, а потому и не смогут хранить верность своему господину? Да и вообще, что такое жизнь человеческая? Облачко дыхания Ангела, которого держит на руках всемогущий Аллах.

Не хотелось, конечно, покидать обжитой бункер и вновь устремляться куда-то в пасмурные слякотные горы, жить в холодных пещерах, строго соблюдая конспирацию. «Стингеры» — эти громовые стрелы Аллаха — защитят от вертолетов неверных, но может подоспеть и десант, а связываться с этими сынами шайтана у Хаттаба не было ни малейшего желания.

Следовало только дождаться связника от Усамы. Если то, о чем они говорили, было правдой, и если это будет благополучно доставлено в Чечню, если исполнители не подведут, то русских ожидают черные дни. Очень черные. Как морда правоверного мусульманина Амира аль-Фаттаха. Хаттаб вдруг с некоторой тревогой подумал, что у плана, разработанного Усамой, слишком много «если». А если по дороге в республику Ичкерия что-то случится? А если подведут выбранные исполнители? Или ФСБ, шайтан бы побрал их всех, окажется умнее, чем это им всем казалось? Продажных душ становится все меньше и меньше, уже появились герои, желающие грудью постоять за единую и неделимую Россию. Нет, надо еще раз внимательно пересмотреть каждое звено в цепи, убрать ненадежные, вырвать их с корнем. Как сказано в Коране: «...когда встретите тех, кто не уверовали, то — удар мечом по шее; а когда произведете великое избиение их, то укрепляйте узы».

Вечер еще не наступил, а Аллах уже смотрел с высот небесных, как горстка верных его воинов, ведомых седобородым проводником, вступила в холодные неприветливые горы, по темному ущелью, куда уже не заглядывало солнце, пробираясь к безопасным пещерам. За собой отряд оставлял растяжки из круглых китайских гранат, нимало не задумываясь о том, кто пройдет по смертельно опасным тропам. Незачем было думать, сами шли не к реке с водою непортящейся, и не к реке из молока, вкус которого не меняется, и даже не к реке из вина, приятного для пьющих. Все они сами вечно пребывали в огне, и поили их кипящей водой, а вода та, как известно, рассекает внутренности.

Хаттаб шел в передовой группе. Не с теми, кто бежал впереди подобно дикому волку, вынюхивая засады и ища опасные для пешего места, — не по рангу ему было бесполезно рисковать своей жизнью, предназначавшейся для совершенно иного, но вот вести свой отряд в безопасные места Хаттаб был обязан, если хотел хоть немного славы, когда-то осенившей своим крылом бородатого Че.

2

Посланец пришел зимой, когда его уже не ждали.

По радио передавали о победоносном продвижении войск Северного альянса и освобождении этими войсками новых территорий. Аллах свидетель, разве можно было назвать этот сброд войском! Те, которые отринули Аллаха и выбросили память о нем из сердца своего, которые предали, возжелав учить своих детей в школах Англии и Америки, которым по сердцу были гнусные женщины без паранджи и которые возжелали босых ног этих женщин! Хаттаб переживал происходящее, хотя и знал, что эти наглые псы, обожравшиеся мертвечины, эти шакалы, жившие торговлей и ростовщичеством, лгали. Раз у человека в душе нет истинной веры, разве может он говорить правду. Аллах велик, Ваххаб истинный его пророк, благоуханный бен Ладен любимец Аллаха, а Хаттабу надлежало быть воином Аллаха. Но если так, мог ли он позволить зародиться сомнению в своей душе?

Он гнал сомнения, рассматривая маленькую пузатую бутылку из черного стекла, но они против воли росли. У проклятых гяуров были бомбы и самолеты, у них было все, но главное — деньги, которые позволяли им возмещать потерянное стократно. Разве могло противостоять гяурам содержимое этой невзрачной бутылки?

— Обращайтесь осторожнее, если не хотите, чтобы гнев Аллаха обратился против вас! — предостерег посланник бен Ладена.

Ему бы показать подвал, в котором сработал заряд мерзопакостного «Шмеля», этого дьявольского изобретения русских скотов. Стенки его если не рушатся сразу, то вспучиваются, отчего помещение приобретает округлую форму, а все живое и все имущество в этой комнате после взрыва превращается в пепел. Это даже хуже, чем быть повешенным за шею, ведь чаще всего родственникам нечего нести на фамильные кладбища! Ничего этого посланец, конечно, никогда не видел, иначе не оглядывал бы с такой брезгливостью замшелые камни и закопченный свод пещеры, в которой принимал его Хаттаб. Много сейчас таких мусульман, которые не видят трудностей, а сидят в конторах в европейских костюмах, имеют дело с американскими торгашами, которые готовы продать весь мир, а если это будет выгодно, то и купить его. Вот и этот азербайджанец из таких — костюм на нем не рядовой, золотая печатка показывает достойное положение в обществе, а сквозь тоненькие стеклышки фирменных очков смотрят холодные оценивающие глаза, словно и он, Хаттаб, не борец за права мусульман, начавший личный газават против неверных, а товар, который можно дешево купить и выгодно перепродать. И ничего ему сказать нельзя — полномочный и доверенный человек Усамы бен Ладена, хоть и азербайджанец, прикативший в Чечню с дипломатическим паспортом. Можно подумать, что паспорт этот мог кого-то спасти! Имя спасало, а не бумаги.

— Ладно, — сказал Хаттаб. — Значит, обязательно в столице, в Москве?

— Просили передать, что это самое важное, — опустил глаза посредник. -— Именно в столице России можно будет достигнуть самого большого успеха. В других местах это, — посредник кивнул на бутылку с плотно притертой и залитой сургучом пробкой, — использовать просто глупо. Как говорят сами русские, это все равно, что палить из пушки по воробьям. Что передать Усаме?

— Сделаем, — сказал Хаттаб. — Людей я уже подобрал. Значит, в Москве. Хорошо. Пусть будет, как угодно Аллаху.

— Тогда я сразу же обратно, — сказал посланник Усамы и церемонно склонился, прижимая руку к груди, словно был в белом тюрбане.

— Охрана нужна? — для порядка спросил Хаттаб.

— Зачем? — удивился посланник. — От вас мне защитой Аллах, а от федералов спасет закон. Я доберусь сам.

— Если только не нарветесь на отморозков, которые сбежали из отрядов и сбились в стаи, — сказал Хаттаб. — Есть тут такие — из латышей, украинцев и русских. И некоторые, что от истинной веры откололись, тоже порой к ним примыкают. Им все равно кого грабить, а от них вас и Аллах не спасет. Кто лишен веры, тот лишен и жалости.

— Страна дураков, — сказал азербайджанец. — Не зря у них по телевизору «Поле чудес» демонстрируют. Дайте команду, пусть меня проводят до равнины, в горах сейчас неуютно.

И его проводили.

Все-таки большой был человек, плохо, если с такими людьми что-то случается помимо желания шейхов. Но если шейхи того пожелают, то, что человеческая жизнь — в смерти его телу нужно совсем немного земли, чтобы камень, украшенный полумесяцем, поместился. Прочитает мулла подходящую к случаю суру, а там — в белом саване — встанешь ты перед Аллахом единственным и всемилостивейшим, и Господь подскажет, в чем ты ошибался при жизни.

А Хаттаб долго сидел перед черной бутылкой, покачивая головой и скребя бороду, — даже не верилось, что в этой бутылочке миллионы миллионов смертей для неверных. Хотелось, конечно, надеяться, что Усама не ошибается. Только вот, говорят, очень уж он болен, а кто торопится — пусть даже из-за болезни своей — ошибется обязательно и именно вследствие торопливости, которая очень мешает делу, требующему трезвого и умного расчета.

Исполнителя для этого дела Хаттаб присмотрел заранее из смышленых да преданных, к тому же Заур Героев был проверен и кровью с общим делом повязан. Видеокассета с его подвигами хранилась в рюкзаке у Хаттаба, рядом с Кораном. Конечно, на кассете не один только Героев удаль свою показывал, многие лица там можно было увидеть, многих можно было угадать, потому-то и охраняли Хаттаба, не смыкая глаз и не жалея сил, никому не хотелось, чтобы он со своей кассетой в руки федералов угодил, слишком многим после того бороды сбривать бы пришлось или в спасительную Грузию уходить, в Панкисское ущелье, что стало последним пристанищем для горных орлов, изгнанных из собственных гнезд.

Заур Героев был отморозком. До образования Ичкерии он о славе не помышлял, больше о деньгах думал. Слава Аллаху, что у своих соплеменников он не крал, больше неверных обижал, а если и трогал халат мусульманина, то, значит, мусульманин был нестоящий, из тех, что с неверными в сговор вступал. О таких и в Коране сказано — не брат он тебе, бить его надо, пока не раскается и веру не обретет.

Вот его-то Хаттаб и планировал направить в столицу России. Пусть преподнесет нежданный подарочек гяурам. Если они после двух домов в такую панику ударились, что же будет, если столицы лишатся? К слову сказать, к прежним взрывам в Москве Хаттаб прямого касательства не имел, Арби Бараев там постарался. Подрывники были из школы Хаттаба, это верно, а гексогена у Арби и своего хватало.

Взяв бутылочку в руки, верный проводник ваххабизма долго разглядывал ее и даже попытался посмотреть на свет. Но темное стекло лучей не пропускало, и Хаттаб ничего не увидел. Да и что там можно было увидеть кроме пустоты?

Одно успокаивало — тяжела была черная бутылка. Так тяжела, словно налита была в нее юркая ртуть.

3

Две недели прошло, как уехал в Москву Заур Героев.

Хаттаб регулярно прослушивал российские новости. Делал это он с замиранием сердца. Каждый раз думалось — а вдруг! Но ничего особенного московское радио не передавало. Не было катаклизмов, не было бедствий, способных изменить соотношения сил в пользу боевиков. Более того, положение гяуров явно улучшалось — вот и еще один завод вступил в строй в далеком и снежном Челябинске. А потом и еще один в Подмосковье. Но все должно было быть совсем по-другому! Хаттаб в этом Челябинске никогда не был, но он проклял город и его жителей и призвал на их головы гнев Аллаха. Потом он проклял другие города, но ничего на белом свете не изменилось — гяуры жили в свое удовольствие, а он прятался среди камней и даже не мог никого ужалить. Спасение жизни было уже делом времени, надо было думать о спасении души.

Как ему хотелось услышать, что неверным плохо! Как ему хотелось знать, что города неверных превратились в пыль, а жители этих городов стали паром! Более всего ему хотелось, чтобы это случилось с Москвой. Не ради мести за разрушения в горной республике, что ему Чечня с ее крошечными городами на равнине и бедными селами в горах? Подогревало тщеславие. Товарищам удалось взорвать символ Америки — ее ненавистные торгашеские небоскребы, направив в них угнанные «Боинги». Хаттабу хотелось превзойти их. Поэтому черная бутылочка, которую должен был открыть на Красной площади Заур Героев, оставалась последней надеждой Хаттаба. Она была призвана заменить КамАЗы с гексогеном, которые туда было невозможно доставить.

А времена наступали тяжелые.

Усаму бен Ладена еще не поймали, но болен был старик, очень болен. А в Афгане шакалы из Альянса добивали талибов, над Кабулом полоскался на ветру зеленый флаг Альянса, федералы били воинов ислама по всей Ичкерии и требовали, чтобы они сложили оружие, уже погиб аль-Фаттах и погибли другие герои, а Заур пропал. Нет, его не поймали, в этом Хаттаб был уверен. Федералы обязательно похвастались бы, что задержали одного из участников разгрома псковских десантников. Славная была победа, не стыдно было колени преклонять перед Аллахом, не стыдно было ему спину показывать. Но из-за этой победы боевиков Заур Героев находился в списке лиц, находящихся в федеральном розыске. Только Хаттаб этого не боялся — крепкая была защита у них в Москве, на хороших деньгах замешана. Не было бы такой «крыши», если бы этого идеалиста и отступника Ахмеда Кадырова, накажи его Аллах жесточайшим образом, послушались.

На третью неделю Хаттаб с досадой разбил приемник о валун, на котором проводил время в дневных размышлениях. Заур Героев все-таки попался в лапы федералам или он просто струсил и решил сменить трудную жизнь в горах на сладкую жизнь простого городского грабителя. И ведь клялся, пригоршня праха, что не снимет зеленой повязки со лба, пока сапоги неверных будут топтать землю родной Ичкерии. Сам Хаттаб находился в вечном странствии бесконечной войны с неверными, поэтому он не мог понять того, кто нарушил обет. Мысленно он приговорил Заура к самой страшной для мусульманина смерти — повесить предателя, как собаку, за шею на городской площади Грозного, и пусть остальные побьют этого негодяя камнями, пока он не подавится собственной вонючей слюной. Конечно, Хаттаб не представлял собой шариатского суда, но здесь этот суд и не требовался — командир вправе спросить с провинившегося по всем строгим законам войны.

Хаттаб проклял Героева и забыл.

К его удивлению в конце рамазана Героев появился в поселке.

Разведка доложила о том, что Заур в доме своего отца.

— Приведите ко мне этого отступника, — распорядился Хаттаб. — Я сам перережу ему глотку, как паршивому барану, я заставлю его жрать собственный прах. Он похвалялся, что орлы рождаются только в горах. Видит Аллах, сам Заур родился очень далеко от этих гор, он только и умеет резать пленных или требовать за них выкуп! Я хочу, чтобы его привели ко мне с мешком на голове!

Посланные боевики не успели, Заур явился сам.

Оказавшись перед глазами Хаттаба, он прижимал обе руки к груди и склонился в низком поклоне, показывая уже начавшую терять волосы макушку головы.

— Я все сделал, как ты приказывал, величайший из эмиров! — закричал он, не выпрямляясь. — Почему ты не сказал об опасности, Хаттаб? Твоя неосторожность могла стоить мне головы! Я пронес бутылку в столицу мимо постов неверных и открыл ее на Красной площади. Я еле унес ноги после этого! Почему ты не сказал мне правды, Хоттаб! Разве от этого могут спасти противогазы?

— Ты врешь, длинноухий сын шайтана! — Хаттаб схватил Заура за горло. — Ты лжешь! Владимир Путин по-прежнему заседает в своем кабинете. Где разрушения, где жертвы? От гексогена было больше пользы, неверная собака! Ты получил выдержанного джинна, в нем было больше злобы, чем в цепных псах, охраняющих мост Сират! Царь Соломон ибн Дауд, будет славно его имя, хорошо знал свое дело!

Глаза Хаттаба метали пламя. Гнев его был страшен.

— Но при чем тут я? — испуганно завопил Заур. — Я все сделал, как ты приказал, Хаттаб! Мамой клянусь! Родственниками клянусь! Спрашивай с того, кто заточил джинна в бутылку! Требуй ответа с того, кто поставил свои печати на сургуче! Разве я виноват, если джинн, вместо того, чтобы рушить дворцы, принялся строить этим неверным заводы?

Хаттаб подумал немного и меланхолично взялся за четки. Спрашивать с Заура Героева за действия джинна, заточенного в бутылку три тысячи лет назад, было бесполезно, а когда-то всемогущему царю Соломону, который ухитрился заточить джиннов в бутылки, вопросы давно уже задавал всемогущий Аллах.

Царицын, 12—14 ноября 2001 года.