Это был удачный брак. Супруги Руэгг жили в деревне и занимались разведением скота. Жена, ее звали Гретель, была женщина осторожная и осмотрительная. Возможно, в юные годы, до замужества, она испытывала некоторый интерес к окружающему миру, но позже этот интерес очень быстро пошел на убыль, а со временем угас совсем. У нее и так дел было по горло: сначала ферма, а потом еще и дети. Три дочери. Они появлялись на свет каждые два года, как по часам. В тридцать пять лет Гретель могла гордиться своим материнством. Телились ее коровы, рожала она сама. Но если коровам, по-видимому, была безразлична их собственная судьба, Гретель думала о будущем с тревогой. На ее жизнь легла тень, это мучило ее, омрачало ее счастье. Всякий раз, как муж Гретель видел в колыбели девочку, он закрывал лицо своими большими, сильными руками и кричал: «Мы прокляты!» Так он кричал и в третий раз. Все слышали его жалобы, и батраки, работавшие на ферме, и коровы, и окрестные поля. Словно зловещий вихрь, свивающий в венки колючие сухие ветви, подхватил этот разгневанный голос и донес его до самой границы с Чехословакией. Голос Отто Карла Руэгга.

Окрестные поля не ответили на его жалобы, голос какое-то время побродил по равнине, а затем умолк. Коровы, испуганные этим воплем, насторожили уши. А старая служанка, работавшая еще у родителей Отто, улыбнулась — не ртом, а одними глазами. В них блеснул странный свет, от которого морщинистое лицо вдруг ожило и покрылось нежданным румянцем.

Обращаясь к жене Отто, служанка называла ее gnädige Frau[1]. С первого дня она невзлюбила молодую хозяйку. Та была в свадебном платье, спесивая разряженная крестьянка с молочно-белой кожей, с цветами и шпильками в волосах. Шлейф платья волочился по земле, которую только что разрыхлили и удобрили. Господа начали танцевать. Батраки тоже танцевали, а она, верная служанка, сидела на деревянной скамье. По этому случаю она надела платье, которое ей когда-то подарила мать Отто, длинное, до щиколоток. Она сидела, плотно сдвинув ноги в черных туфлях со шнурками. Руки она скрестила на груди и обхватила локти ладонями.

Вечером она помогла хозяйке раздеться. Супружеская спальня была вся уставлена цветами, от их запаха мутило. В окно виднелись ограда скотного двора и равнина. Старая служанка взяла свадебное платье и вышла за дверь, прижимая к себе этот легкомысленный и порочный ворох кружев.

Можете называть меня Гретель, сказала хозяйка. И если вы не против, будем на «ты». Она восторженно стиснула руки, зачарованная свадебным торжеством. Она была так счастлива. Гретель хотелось обнять старую служанку, она так и стояла, стиснув руки; возможно, служанка не осмеливалась обратиться к ней на «ты», но Гретель настаивала, упрашивала, полная волнения и счастья. Отто столько рассказывал мне о вас. Старуха смотрит на нее холодным взглядом. В этом доме она служила старшему поколению хозяев, выполняла их приказания, но не разделяла их счастья. Счастье и благополучие тогда не принято было выставлять напоказ. Поскольку она повиновалась хозяевам во всем, то в ее обязанности входило радоваться, если у них был для этого повод, и несколько раз она и правда порадовалась. Когда родился Отто Карл, первый и последний хозяйский сын. Она порадовалась первому и последнему. Мать умерла во время родов. И старуха стала тенью покойницы. Если от покойников остаются неисполненные желания, тени могут сделать их своими. Она самолично пошла выбирать в деревне кормилицу для Отто Карла, крестьянку, у которой было больше всего молока.

Новобрачные отправились в свадебное путешествие. А старуха забрала из спальни все цветы, навалила на тележку и отвезла на кладбище. «Вот цветы, подаренные жене твоего сына, делай с ними, что хочешь».

А что остается делать цветам, кроме как тлеть — в этом они похожи на людей. Цветы будто соревнуются с покойниками, кто быстрее превратится в забытую всеми горстку праха, думала старуха. Покойники знают, что делать с цветами, оставленными на надгробных камнях. Знают, как вознаградить тех, кто принес их. Знают, как отомстить за приношения, которые им неугодны. А могут благосклонно принять простую молитву. Или слова покаяния. Ничто не обладает такой силой и могуществом, как бесполезное.

Стоя перед надгробием, старуха держала свои мысли в узде и словно скакала на них верхом. Она неслась в Богемию, где жили ее предки, ее охотничий пес и ее кормилица. А еще там был ветер. Долгие морозные зимы и смертоносная геометрия белизны. Вертикальные линии, похожие на обломки крестов, которые вдруг вздымались и все разом опадали, когда ветер переводил дух. Ветер сгибает кресты. Там были бури, грязь и болота, казалось, вялое дуновение с запахом серы наводило морок на заблудившихся путников.

Затем служанка уселась на надгробный камень и начала рассказывать о новобрачной. Расхваливала ее красоту и гордую осанку, ее бедра и живот. Говорила, какие у нее замечательные волосы и зубы. Она закрыла глаза. И стала жестами описывать внешность Гретель, запечатлевшуюся в глубине ее глаз. Движения ее рук были быстрыми, как у глухонемой. Наконец ей удалось выложить на камень портрет, который она составила. Тучи затемнили небо, и случайный прохожий, окажись он здесь, подумал бы, что кто-то забыл на кладбище глиняную куклу. Служанка попрощалась с хозяйкой, которую едва знала. Та была так молода, пришла в дом только для того, чтобы родить ребенка, и большего для себя не требовала. Они с хозяином только поженились, в ней не замечалось безудержного ликования, признаков болезни, которую называют счастьем. Она лишь несла в себе кроткую надежду. А служанка принесла и расстелила ей саван.

Свадебное путешествие супругов Руэгг продлилось недолго. Отто Карлу было беспокойно, ему хотелось после первой же ночи вернуться домой. По его мнению, лежать с женой в постели и ласкаться было все равно что отлынивать от работы. Сейчас жена спала, положив голову на его руку, незадолго до этого он кусал ее в затылок. Отто Карл строил планы на будущее. Он собирался открыть скотобойню.

Наутро им подали завтрак в постель. Завтрак был обильный — на подносе, помимо вазочки с цветами, стояли сырное ассорти, омлет, сервелат и сладкий пирог. Это входило в стоимость проживания — туры для новобрачных предусматривали систему «все включено». Если бы супруги не насытились поданным завтраком и попросили добавки, им принесли бы все, что бы они ни пожелали, без дополнительной платы. И так в течение недели. Наедаться, сколько влезет. Все время, пока они пробудут здесь. Он объяснил жене, как выгодно иметь свою скотобойню. Это обеспечит их будущее, будущее их детей. Детей, зачатых в одном из номеров отеля, куда приезжают на свадебное путешествие молодые пары и где им больше нечем заняться. На кухне этих отелей в больших холодильниках стоят заготовленные порции еды для новобрачных, чтобы она дольше сохраняла свежесть. Почти все молодые пары — из Германии. Меню ужина каждый вечер было новое, экзотическое, и в комнате звучала музыка соответствующей страны. Мексиканская ночь. Кто хочет, может надеть сомбреро. Или шанхайские ночи. Или испанские. Italienische Nacht[2]. Немецкие молодожены любили предаваться таким забавам после того, как насладятся друг другом.

На обратном пути супруги Руэгг заехали еще в Мюнхен и остановились на одну ночь в отеле «Vierjahreszeiten»[3]. Легли в постель. Муж поцеловал жену. Это была даже не страсть, а скорее нужда, темная и неотступная. Перед тем как уснуть, он назвал ее «хозяйкой». Она ощутила всю вескость и значительность этого слова, которое возвело ее в новый, высокий сан, пронизало ее тело и заполонило темную комнату с занавесками на окнах, словно сделанными из цинка. Ей хотелось бы зачать ребенка именно в этот момент. Когда Руэгг, словно сквозь сон, произнес это слово: «хозяйка».

Верная старая служанка ждала их у дверей.

Издали она была похожа на погребальную урну — маленькая, вся в темном, исполненная достоинства. Каждое утро Гретель вставала в половине шестого. Но служанка уже была на кухне, она успела приготовить завтрак и накрыть на стол для всех. «Зачем вы так рано встали, gnädige Frau? — спрашивала она. — Почему бы вам не поспать подольше? Вам нужен отдых». Гретель уже не заботилась о своей внешности, носила холщовые передники, грубые ботинки на толстой подошве, а чулки спускала и заворачивала вокруг щиколоток. Взгляд у нее стал настороженный. Взгляд, который следит за порядком в доме. За внутренним распорядком идеального дома. Ей также положено наблюдать за нравственностью батраков. И когда она видит, что они смеются, это сразу ее настораживает. Потому что, если они смеются приглушенно, исподтишка, поводом для смеха может быть только секс. Только секс может рассмешить этих парней, только из-за этого у них делается такой вид, застенчивый и лукавый. Если их интересует тема разговора, значит, речь идет о сексе. Она была убеждена в этом.

Тем временем и дочери Гретель начали перешептываться, и ей теперь приходилось наблюдать еще и за ними. Старая служанка, от глаз которой не ускользало ничего, говорила милостивой госпоже, чтобы та не тревожилась. Таков закон природы. Дочери дрались с батраками. Отто Карл смотрел на них и говорил жене: «Смотри, как умеют бить твои девчонки». И действительно, били они всерьез, это были сильные девочки. Еще совсем маленькими они вспрыгивали на спину мальчикам и цеплялись за них ногами. А Гретель брала шланг и окатывала их водой, так яростно, словно орошала иссохшую лесную чащу.

Дочери подрастали, а у Гретель начались приступы мигрени. Она бдительно следила за диваном в гостиной, проверяла, не измяты ли подушки. С тревогой оглядывала окрестные поля, луга, сеновалы, кузова грузовиков и прочие места, где ее дочери могли бы с кем-нибудь улечься. По воскресеньям им разрешалось уходить на весь день. Иногда они возвращались поздно. Она ждет. Пристально всматривается в их лица. У девушек блестящие либо, наоборот, затуманенные глаза, от них разит пивом. Ночью она входила в их комнату, смотрела, как они спят. Что они делали со своими телами, когда притворялись, будто дерутся с парнями? Старая служанка все твердила «милостивой госпоже», что той надо подольше отдыхать, спокойно спать ночью и не волноваться. Природа идет своим путем, человек следует своим наклонностям. В комнате душно, на ферме безлюдно, в доме тишина. Дом во власти инстинктов. Одних лишь инстинктов. Так отвечала Гретель.

Как-то вечером, после ужина, все выпили много пива. И Гретель, против обыкновения, тоже стала шутить и подпускать игривые намеки. Она сняла грубый фартук, осталась в приталенном платье, и стало видно, что она еще сохранила стати породистой телки. Так говорил Отто Карл. Он подталкивал ее, заставлял крутиться в танце. Парни стучали костяшками пальцев по столу. А Гретель в такт стучала ногами. Она опустила голову, чувствуя, как начинает возбуждаться от быстрых движений. Казалось, она стала легкой, словно пушинка, а тела людей вокруг освободились от низменной страсти и грехов. Хозяин смеялся, никогда еще он не видел ее такой веселой, он смотрел на жену, как на жертвенную телку. Он поднял бокал с пивом и произнес тост: «Zum Tode». Жена эхом отозвалась: «Zum Tode», «за смерть», и выпила свой бокал. Парни стучали костяшками пальцев по столу. А она, забыв обо всем, кружилась и кружилась.

Парни были молодые, они любили животных, которых убивали. И не хотели причинять им страданий. Они начали заниматься этим ремеслом с тринадцати лет. Их руки могут рассказать о них больше, чем лица или выцветшие глаза. Мозг взрослеет медленнее, чем руки. В их головах царила странная, смутная тоска, там был особый непостижимый мир, призрачный, подобный наваждению. Отто нанимал их на работу, этих детей, до времени ставших взрослыми, ему нравился их серьезный взгляд и, пожалуй, даже некоторая умственная заторможенность, их медлительность, тяжеловесная медлительность мозга, не поспевающего за ловкими, сноровистыми руками. Нравилось, как они хмурят брови, когда он дает им приказы или что-то объясняет. Они были мужчины, хоть и безбородые, а иногда с выбритыми головами. Эти головы выглядели такими юными, упрямыми и кроткими одновременно. К животным они испытывали что-то вроде братской привязанности. Отто Карл уважал братские чувства и придавал им большую важность. Костяшки пальцев ритмично стучат по столу. Ему кажется, это длится уже много лет. С тех пор как он увидел в колыбели девчонок. Его разум блуждает в сумраке, который опьяняет. Этот навязчивый, возбуждающий ритм, ритм братства, звуки — как один голос, мысли — как единая мысль, словно нескончаемая, неистовая барабанная дробь.

«За дьявола», думала его жена. И дьявол, с которым ей хотелось бы танцевать, был один из только что убитых тельцов, восседавший на золотом троне, на мягких подушках. Она лизала ему ноги в знак преданности. После смертельного удара животные возносились на небо, а ей было весело, она чувствовала, что еще не перестала быть породистой телкой. Ведь муж только сказал ей, в присутствии этих парней, что она — породистая телка. Значит, пусть так и будет. Он ничуть не унизил ее. Та, что сейчас танцует, — животное, и чувствует, как ее животная сущность сдавливает ее, словно тугой корсет. Это была воплощенная ярость, жажда истребления, она растаптывала время, она упивалась ритмом, следя за подступавшей неслышными шагами катастрофой. Она поклонялась себе подобным, существам, которые, перед тем как стать мясом, были счастливыми, кроткими, мудрыми. Иногда нервозными. Но чаще всего покорными. А она ласкала их. Ей было мило все, к чему они прикасались своими большими равнодушными мордами. И сейчас, как ей хотелось бы надеяться, они уже забыли смертельный удар. Боль, от которой глаза лезут на лоб.

Группа молодых людей кажется инкрустацией, выложенной на деревянной стене зала. Сентиментальные, невежественные, неискушенные баварские юнцы. Охваченные сонным, хмельным оцепенением, от которого их лица стали непроницаемыми. Глаза у них полузакрыты. Гретель хотелось бы принести в жертву одного из них. Каждый поднимал бокал с пивом, который держал в правой руке. Она показала бы мужу, что умеет убивать. В этом она не уступит им всем. Не следовало бы проклинать женщин, которые рожают одних девчонок. Проклинать только за то, что их дети, когда вырастут, не смогут заниматься отцовским ремеслом. Ее девчонки не проявляют интереса к скотобойне. Они уехали из родного дома. Старшая, Доротея, сменила имя. Она взяла себе еврейское имя. И ее больше не называют фрейлейн Руэгг. Она теперь живет в Тоскане. Другая, Розели, живет в Берлине со стриптизершей. А третья молчит. Да, это правда: у владельца скотобойни не будет наследников. Гретель чувствует себя одинокой, ей хотелось бы иметь внуков. Нет ничего прекраснее, чем производить потомство. Она и ее коровы знают это. Как прелестны были девочки, кода лежали в колыбельке. Большие головы с редкими волосиками, красные пятна на коже. Над колыбелью свешивалось льняное покрывало, на котором она вышила первые буквы их имени и фамилии. Этим буквам суждено было стать инициалами людей без будущего.

Она желает всем доброй ночи. И беспросветной тьмы мужу, который с довольным видом глядит на нее, прищурившись, похожий на монгола. Парни встают. Никто не слышит ее шагов на деревянной лестнице. Сейчас зима. Снег покрыл землю, выровнял пригорки и впадины, повергнув все вокруг в тихую панику, а затем в дремоту. Возможно, лишь самые главные истины способны доставить радость крестьянке Руэгг. Как зимний пейзаж, объятый непорочным, изначальным покоем, ее мысли скованы морозом. Мысли, существующие помимо слов, которыми можно было бы их выразить. В торжественном безмолвии.

* * *

Человек, рассказавший эту историю, находился в Цюрихе и читал «Нейе Цюрихер цайтунг». Ноябрьским днем в три часа пополудни должны были состояться похороны одного крупного торговца мясом. В некрологе было написано, что семья внезапно, без видимых причин, испытала жестокий удар судьбы. Слово «jäh», то есть «внезапно», в соседстве со словом «судьба» поражало своей простотой. Односложное. Непреложное. А в таком виде, набранное типографскими литерами, оно еще и смотрелось весьма изящно. Рассказчик написал новеллу о мяснике и его жене. Но финал этой истории его не устраивал, казался ему неубедительным. И он подумал: возможно, есть смысл пойти на похороны мясника. Отель, где он остановился, стоял на набережной Лиммата, недалеко от монастырской церкви Фраумюнстер. Окна его комнаты выходили на реку. Ночью он смотрел на лебедей, спящих на воде. На следующий день в три часа и две или три минуты он подошел к церкви. Церковь уже была переполнена. Какая-то женщина, стоявшая в дверях, не впустила его. Однако можно было подняться на хоры по маленькой лестнице за органом. Там тоже было полно народу. Очевидно, службу решили начать раньше объявленного времени, где-то без двух минут три. Тем, кто торопится, даже пунктуальность кажется опозданием. Протестантский пастор сбивчиво произносил свою проповедь. Это был уроженец здешних мест, в его речи слышались диалектальные интонации. Он рассказал о жизни крупного торговца мясом, о его супружестве, о его профессиональной карьере. И о его детях. Если взглянуть в сторону алтаря, которого здесь нет, становится ясно, что это похороны по высшему разряду. Пастор задает риторический вопрос: совместима ли профессия покойного (убой скота) с христианской жизнью? Вопрос остается без ответа. Пастор быстро переходит к другой теме. Торговец мясом был человеком высоких достоинств. Оставшись в восемнадцать лет сиротой, он с усердием принялся за работу. Его всегда отличало чувство ответственности. Упорно, не щадя себя, расширял он круг своих деловых интересов. Родные и друзья не должны печалиться, горе принесет им утешение. В сущности, горе и есть утешение. Со своей кафедры, в благоговейной тишине храма, пастор призывал собравшихся найти утешение. Превратить горе в лекарство. Лица присутствующих, обращенные к нему, были серьезными, внимательными и немного рассеянными. В их твердых взглядах угадывалась пустота. Степенная, чопорная пустота. Они были до того бесстрастны, что, казалось, сами выпили собственное дыхание. Родственники сидели впереди, вместе с катафалком они занимали место, где должен был находиться алтарь. Цветов было немного, возможно, часть из них успела увянуть. Рассказчик нашел себе местечко в углу, возле трубы центрального отопления. Он пытается рассмотреть людей, сидящих рядом. Они одеты очень аккуратно. В серое. У нескольких — благородный профиль. В их неподвижности чувствуется нервозность. Они полны сурового, тяжеловесного достоинства. Неужели всё это мясники, подумал он. Несколько человек поднялись и, встав в кружок, запели. Звучные, приятные голоса. «Скрылись, развеялись мечты». Теперь голос пастора кажется далеким, как и произносимые им слова «горе» и «утешение». Слова утратили четкие очертания. Само время остановилось. Церковь объяло сонное оцепенение, как бывает, когда улетучиваются мысли. Эти лица поражали необычайной отрешенностью, унаследованной от далеких предков, но в них не было смирения. Смерть не волнует. Смерть — это в порядке вещей. Это столь же необъяснимо, сколь и неизбежно — как все простые вещи. Возможно, думал приезжий, он же рассказчик, все еще не придумавший финал для своего рассказа, они так бесстрастны потому, что презирают слова и всяческие словесные упражнения. Их надменные взгляды были устремлены на суть вещей. Как ему казалось, они со сдержанной страстностью созерцали невидимое. Когда они услышали звуки охотничьего рога, их взгляды стали внимательными. В глазах зажглись осторожные огоньки. Безмятежно сомкнутые веки распахнулись. В этой готической церкви, строгой, без украшений, с ее стремлением отринуть все, что не есть камень, и воспарить к небу, голос охотничьего рога, возвращавший к человечности, вызвал в их душах всплеск волнения.

Рассказчик все еще не придумал финал своего повествования. Финалы должны быть эффектными. Да, наверно. И тут ему могли бы помочь эти пышные похороны. Но он ими не воспользовался. Он не стал бы убивать Руэгга из-за того, что раздались звуки охотничьего рога. Отчаявшаяся Гретель обретет удовлетворение. Пусть она глядит на поля, занесенные снегом. В их торжественном безмолвии. И напоследок одна деталь: фамилия покойного мясника была Ангст. Что означает «страх».