Она ненавидела дочь. Все время после обеда и до позднего вечера Марианна занималась тем, что подстригала кусты в саду, нещадно кромсая их. Понимала, что чересчур увлеклась, но не пыталась сдержать себя. Опрятность прежде всего. После недавнего дождя почва была влажная и казалась грязной. Сад Марианны находился во внутреннем дворике, и солнцу не удавалось как следует прогреть землю. Только стена вокруг сада становилась теплой. Никудышный сад. И вдобавок здесь сыро. Зимой сад был белым. Грязно-белым. А весной становился еще грязнее, холод и гниль упорно не желали покидать этот клочок земли. Летом в саду засушливо. Так проходили годы. Марианна сидит в саду и толкает ногой коляску, чтобы та докатилась до стены. А потом за веревку подтягивает к себе. Малышке нужно хоть немного движения. Девочка тупо озирается вокруг. Марианна возненавидела ее с той минуты, когда она появилась на свет. Младенец среди сотни других новорожденных, с браслетом, удостоверявшим, что это ее дочь. Нормальный ребенок. Не слепой, с хорошим слухом. Ее подруга Иоганна хотела забрать малышку себе. Иоганна — мулатка. «Раз она тебе так не нравится, почему бы не отдать ее мне?» И даже господа, у которых работала Иоганна — она была уборщицей, — хотели заполучить малышку. Если она тебе так не нравится, мы возьмем ее под опеку. Удочерим. Марианна осмотрела красивый дом хозяев Иоганны. И прекрасный сад. Белые плетеные кресла, изящные и неудобные. Ей показали и детскую, которая выходила окнами в сад. Кроватку, похожую на клубничное мороженое со взбитыми сливками. А в другой комнате были игрушки. Игрушки умершей дочери хозяев Иоганны. С тех пор к ним никто не прикасался. Только иногда, по вечерам, мать раскачивала деревянную лошадку. Нельзя играть игрушками мертвецов. Так говорил ее муж. Хотя даже ему, человеку благоразумному, хотелось бы поиграть с куклами умершей дочери. А куклы как будто насмехались над родителями, которые все никак не могли забыть свое дитя. Куклы были целенькие, словно только что из магазина. Ведь их маленькая хозяйка не успела разбить им лицо, оторвать руку или ногу. Вот что огорчало синьору: хотелось бы ликвидировать все это и использовать освободившееся место как-то по-другому, но нельзя же выбрасывать совсем новые вещи, которыми еще не пользовались. Игрушки, купленные слишком рано и оказавшиеся ненужными. Одежда для кукол тоже была новая, ненадеванная. Аккуратно выглаженная. И волосы. Маленькие, мягкие парички в специальных коробках. Белокурые, черные, даже курчавые, как волосы Иоганны. Девочка ни разу не причесала их. Но возможно, занимается этим сейчас. Лежит в своей могилке и знай себе расчесывает волосы, без конца, точно Лорелея. По крайней мере, так казалось синьоре. Но муж говорил, что это невозможно и его жена не должна думать об этом. Впрочем, по правде говоря, он и сам об этом размышлял. Ведь его девочка растет, там, в могилке. Сейчас ей было бы пять лет. Он понимал, что никто там не играет и не растет, что там нет ничего, кроме горстки праха, но это не важно. У них больше не было детей. И сейчас они испытывали безмерное удовлетворение, показывая Марианне комнату своей дочки. Марианна разглядывала все очень внимательно, изумлялась и восхищалась. Она считала, что проявляет великодушие, думала, синьоре будет приятно, если кто-то скажет, что комната ее умершей дочки хорошо обставлена. На обоях — красные вишенки и белые ирисы с листочками. Для девочки был поставлен еще и маленький туалетный столик с зеркалом. В которое она смотрелась бы, пока Иоганна заплетала ей косички. Все устроено так, словно она уже выросла и успела стать барышней. Платья девочки так и висели в шкафу. Все они были розовые. А внизу стояли туфельки. Надевай — и беги. Некоторые туфельки были белые. А еще были синие, из телячьей кожи. Вверху, на полке, лежали маленькие соломенные шляпки. Дело было летом. Иоганну так замучила жара, что она не могла работать. Вечером, перед тем как лечь спать, она сидела у окна, широко расставив ноги. Даже лужайка перед домом вспотела. Издалека доносились голоса, тоже какие-то потные. Небо стало бесцветным. В сильную жару небо становится похожим на грязное одеяло, и на этом грязном одеяле она читала дурные предзнаменования. А потом быстро засыпала, тяжелым сном, который не освежал ее. Вообще, Иоганна считала, что жизнь у нее не удалась. Марианна говорила, это потому, что мужчины ей не по вкусу. Больше всего Иоганна любила натирать пол, стоя на коленях, она могла делать это часами. А еще — спать. Она до сих пор была хороша собой. Но ничто на свете не нравилось ей по-настоящему. Разве что господа, у которых она работала. Потому что они были грустные. Они скрывали это. Когда Иоганна прислуживает им за столом, они притворяются веселыми. Если не хочешь казаться грустным, вовсе не обязательно смеяться, думала Иоганна. Впрочем, они никогда не выходили за рамки приличия. Смеялись, как благовоспитанные люди. А сама Иоганна была невоспитанная, если веселилась, то хохотала до слез. Она смеялась от радости, когда у Марианны родилась дочь. Вся больница слышала этот смех. Но Иоганна не была мужем Марианны. Хоть они однажды и оказались в одной постели. Иоганна не могла сделать Марианне ребенка. А может, все и случилось после того, как Марианна оказалась в одной постели с Иоганной. Перед рассветом она вышла пройтись. А спустя девять месяцев Иоганна засмеялась в больнице. В каком-то смысле она ощущала себя отцом девочки. Когда Марианна сказала: «Мне она не нужна, заберите ее от меня», девочку держала на руках Иоганна, которой ее передала медицинская сестра. И Иоганна подумала, что может стать для малышки и матерью, и отцом. Долгое время она настойчиво уговаривала Марианну: «Отдай, отдай мне девочку». А теперь вот и ее хозяева принялись за уговоры. Иоганна понимала, что они одержат верх. У них девочка стала бы богатой, уважаемой барышней. А Иоганна стала бы ей прислуживать, как прислуживала той, умершей девочке. Марианна осматривается вокруг, комната ей нравится. «Да, конечно, — говорит она, — моей девочке она вполне подойдет». Говоря это, она подумала о комнате, где сейчас спит ее дочь, тесной каморке без окон. Правда, если оставить дверь открытой, туда попадает немного тусклого света, который сочится через кухонное окно. Кроватку, распашонки и все остальное девочке подарила Иоганна. Войдя в магазин, она говорила, что ей надо купить одежду для дочки. «У меня, знаете ли, дочка родилась, ей всего несколько дней», — рассказывала она. Продавщицы поздравляли ее, говорили разные приятные слова. Она покупала все самое лучшее и, полная гордости, возвращалась к Марианне, которая целый день сидела в саду, подстригала кусты — и проклинала, проклинала.

Когда Иоганна слышала эти проклятия, то чувствовала страх. Она боялась неба. И прижимала малышку к себе, чтобы защитить ее от неба. Хозяева Иоганны часто приглашали Марианну в гости. На обед. Марианна вела себя, как настоящая синьора. Смотрела таким же уверенным взглядом, как хозяйка дома, а за столом все делала в точности как она. И любезно улыбалась хозяину, мужу синьоры. Она кое-что рассказала о себе, но о самом плохом умолчала. Иоганна, кроме прочего, подарила ей вечерние платья. Черные, хорошо сшитые платья. Однажды муж синьоры подарил ей нитку жемчуга. В другой раз сама синьора подарила золотой браслет с бриллиантом. Все эти вещи со временем должны были достаться их умершей дочке. Но сейчас надо было подносить драгоценности матери живой девочки, которая могла бы стать их дочерью. Поскольку складывалось впечатление, что Марианна готова отдать им малышку. А малышка была в саду, лежала в коляске, которую то отталкивали пинком, то подтягивали на веревке. Девочка и представить себе не могла, что ее ожидает такое ослепительное будущее. Взгляд ее кротких глаз словно был устремлен в пустоту, это было непереносимое зрелище. Наверно, она просто еще не могла понять, о чем речь. В таком возрасте человек еще не задумывается о собственной судьбе.

Прошло несколько месяцев. У Марианны появлялось все больше драгоценностей. Теперь Иоганна перестала ее уговаривать: «Отдай мне твою малышку». Было ясно, что малышка уже обещана хозяевам Иоганны: однажды Иоганна видела, как они обнимают Марианну. И на глазах у них были слезы. Потом все трое вошли в детскую, сели на ковер и стали играть. Марианна влезла на спину мужу синьоры, а синьора смеялась, держа в руке куклу так, как будто это была алебарда. Иоганна подала им напитки. Они устроили праздник. Надели на бокалы кукольные парички. Той ночью игрушки перестали быть принадлежностью культа мертвых: кукол потрошили, ломали, калечили и получали от этого удовольствие. Их одевали и раздевали, и даже сама синьора сняла с одной платье. Они играли в счастье. И счастье ранило их, словно раскаленный клинок. Они заключили договор и скрепили его рукопожатием. Взгляд у Марианны был торжествующий. После долгих колебаний она наконец снизошла: дала им честное слово. Объявила свое решение им лично. Это был весенний день, вскоре стало смеркаться. Марианна не привыкла говорить так много, так подолгу. Для нее основой человеческой речи было проклятие. И основой мироздания тоже. И вот Марианна пообещала: «Моя девочка станет вашей».

На заре лошадка продолжала раскачиваться. Иоганна уверяла, что она раскачивалась еще несколько дней. А куклы сидели неподвижно и таращились на нее.

Вернувшись домой, Марианна пошла взглянуть на малышку. Та спала. Марианна долго смотрела на нее. А когда стало совсем светло, отнесла ее в коляску, в сад, утопавший в грязи. Кусты стояли голые, и Марианна не могла их подстричь. Она стояла с ножницами в руках, не зная, на кого наброситься. И посмотрела на дочь. Нет, не будет у нее сказочной судьбы. Марианна не отдаст ее тем господам. И она не будет жить в красивом доме. С какой стати жизнь этой малышки, которую она ненавидит, должна быть лучше, чем ее собственная? Она написала письмо хозяевам Иоганны: «Знаете, я передумала. Это была шутка». С уважением, и все такое. Синьора получила письмо, прочла. Пять минут спустя она повесилась. Ее тело раскачивалось, как деревянная лошадка. А девочка выросла. Марианна по-прежнему ненавидит ее. Вчера, проходя с дочерью мимо виллы, где жили хозяева Иоганны, она рассказала ей всю эту историю. О том, как обещала отдать ее в этот дом. Сейчас девочке пятнадцать лет, и она часто проходит мимо этого дома. Люди говорят, она вроде дурочки. Но это не так. Просто она смотрит на свою судьбу. Или, точнее, пытается понять, куда подевалась ее судьба.