Гласит полиции устав, зачитанный до дыр:

Забудь про страх, коль ты одел шарлаховый мундир;

Ты страж закона, гончий пес, защитник общих прав,

Не смеешь ты промашку дать – то запретил устав;

На землю небо упадет или замерзнет ад —

В крови, в грязи вперед ползи, ни полшага назад.

Устава заповедь тверди – она совсем проста:

«Смерть замаячит впереди – не покидай поста!

На зов о помощи спеши, следи за всем окрест;

Ты часовой лесной глуши и страж безлюдных мест».

Ни хворь, ни боль им не страшны; без отдыха, без сна —

Всегда в пути и начеку, и служба им ясна.

Порой безвестна их судьба – кто умер, кто живой;

«Поменьше слов, побольше дел» – их лозунг боевой.

Честняги, воины, бойцы чащоб, теснин, полей,

Опора трона и оплот британских королей;

Велел Великий Белый Вождь: «Да будет всюду мир!» —

И мир на западе хранит Шарлаховый Мундир.

Тени от гор смешались с тенями низких туч,

В долине мертвенно-бледной – могильная тишина;

Недвижно земля застыла; мерцающий звездный луч,

Полярная ночь, безлюдье и снежная пелена.

Внизу, глубоко в долине, двое людей на посту —

Сеймур, сержант, и Клэнси, новенький, рядовой;

Клэнси – бесстрашный, дерзкий, к тому же большой хвастун,

Он Север взнуздать грозился, словно мустанга – ковбой.

В глуши, засыпанной снегом, они охраняют закон,

Пустыня их не пугает, не страшен им вой пурги…

Примчался метис с упряжкой, и новость выпалил он:

«На дальнем зимовье белый тронулся от цинги!»

Мигом вскинулся Клэнси – повадка его легка;

Быстро навьючил сани, быстро запряг собак,

Гикнул, махнул остолом, в загривок ткнул вожака —

В Белом Безмолвии скрылся, канул в метель и мрак.

В дымке морозной тонули горы и облака;

Лежала земля безгласна, будто в объятьях сна;

Меж ледяных торосов кипела-дымилась река;

Сзади – следы от полозьев, спереди – целина.

Клэнси торил дорогу – бежал впереди саней,

Инеем от дыханья лицо взялось добела;

Река бесцельно петляла – он истово шел за ней,

К зимовью, где смерть-невеста себе жениха нашла.

Клэнси толкнул ногою дверь, что завязла в снегу,

И сразу понял – таежник безумием поражен;

Он с бородой опаленной сидел, припав к очагу,

И жуткую песнь безумца тянул без устали он:

«Я прилежно мою-мою мой песочек золотой,

Глубже, глубже рою-рою бережочек мой крутой,

Золотишко уважаю – и в поток осторожно погружаю мой лоток!

Потрудившись злата ради – поручусь: я с оркестром при параде ворочусь!»

Был он худой, как щепка; что пес побитый, скулил;

С ним Клэнси долго возился, словно с младенцем мать;

В меха закутал безумца, на сани его взвалил,

И, роздых не дав упряжке, назад поспешил погнать.

Тогда Глухомань сказала: «Парень дерзок, силен;

Он ярость мою познает – с ним сделаю, что хочу;

Снегами его засыплю; а силы растратит он —

Я выпрыгну из засады и в лед его вколочу.

Стисну его в объятьях, прижму к груди ледяной,

Путами лютой стужи свяжу его по рукам;

От тишины оглохнув, сбившись в буре ночной,

Станет он мне наградой, добычей – моим волкам».

Плелись они Глухоманью; вокруг шумела тайга;

Буря в лицо хлестала; послушны ее вытью,

Яростно, неустанно на них кидались снега,

А сзади мурлыкал безумец безумную песнь свою:

«Хей-хо, хей-хоп, что сугроб – то гроб,

А на сердце легко вполне;

Я умыт-побрит и хорош на вид,

И о чем печалиться мне?

Ухмылка луны – и смертные сны,

Вижу мерзлую смерть во мгле;

Хей-хо, хей-хоп, ветер дует в лоб,

Погибель ждет, могила и гроб

В ледяной золотой земле».

Дни, что темнее ночи; слепая ярость пурги;

Ветер хлещет бичами, жалит и жжет огнем;

Взвихренная пустыня, где не видать ни зги;

Край бессмысленной злобы – все это день за днем.

Черная безнадежность, черный буран ночной,

Ужас окоченелый и бесконечный мрак;

Тщетное ожиданье света – а за спиной,

Скорчившись, тянет песню тронувшийся чудак.

Стужа ползет за ворот; стужа за горло – хвать;

Кажется, не согреться и под двойной дохой;

Думал ли дерзкий Клэнси, что доведется стать

Нянькой при сумасшедшем в лапах зимы глухой?

Буря утихла; ясный встал над тайгой восход;

Льдистый купол небесный светом его озарен;

Страх по снежной пустыне бродит и стережет,

Злобный и неотвязный, жертвы желает он.

Сдохнет вожак упряжки – режь постромки долой!

Рвет пристяжную кровью – пуля нужна, не плеть!

Бей, лупи их остолом – пусть подымают вой!

Тяните! Остановиться – то же, что околеть.

Биться с врагом-морозом Клэнси не в первый раз;

Боль в задубевших пальцах, лыжный ремень – как нож;

Щеки он обморозил и роговицу глаз,

Но дикая песнь безумца – вот что вгоняло в дрожь.

Круче и круче стужа, зубы ее остры;

Дьявольским переплясом тешится Глухомань;

Где-то на горизонте еле видны костры;

В сердце оледенелом теплится искра: встань!

Клэнси, солдат закона, смерти не покорясь,

Надежду почти утратив, бился – и поборол;

Выстоял в поединке; боль выносил смеясь;

Смеясь, стеная, страдая и спотыкаясь – шел.

Собаки еле тащились – почти из последних сил;

Глаза застилало туманом – тропу он видел едва;

Глушь праздновала победу – но Клэнси провозгласил:

«Думаешь, одолела? Не сдамся я – черта с два!»

И вот уже близко лагерь – осталось пройти прогал;

Лицом обмороженным черен, от инея смертно бел,

Окаменевшие ноги он тяжко передвигал —

А чокнутый бедолага был невредим и цел.

И Клэнси ввалился в казарму, и плюхнулся у огня

(Начальник оторопевший сказал ему: «Ты герой!»),

И топнул ногой – обрубком, где раньше была ступня,

И громко запел, а песня была как собачий вой:

«Ворочусь к моей любимой, по которой я грущу!

Гору золота любимой я в подарок притащу!

Прямо в губы поцелую – прямо в губы, вот дела!

Я горжусь моей любимой – целый год меня ждала!»