Истопник Флинн и Хэнки-Финн встречаются в порту,

«Оставлю наш морской пейзаж» – подводит Флинн черту,

Я всё испил, но я сглупил, здесь плещется лишь рассол,

Хоть я волк морской, но день-деньской каждый болит мосол.

Там всё одно, золотое дно, а здесь – хоть ныряй в петлю,

Коли сам больной, так пошли со мной, но делай как я велю».

Далекую Землю они искали, сносимые легкой волной,

Где ветром пронизаны светлые дали и солнечной тишиной,

И каждый мечтал про желтый металл, что искали, сбиваясь с ног,

Где сосновый бор стоит, меднокор, и там, где горный отрог.

Но желтых в горсти крупиц не найти, смеется простой песок,

В общем дело – швах, только звон в ушах, от безумья на волосок.

Дни напролет проклятия шлет истопник, осатанел,

Но Хэнк всё спускал, ширил оскал и… делал, как Флинн велел.

У Флинна десять слитков есть, тому он страшно рад,

И чуть привал, он друга звал смотреть на этот клад.

«Глянь», говорит, «вот что блазнит в проклятом сём краю;

Бросает в дрожь, но руку все ж не ты не тяни свою.

Взглянул – мотай, во сне мечтай, что кладом завладел»

Хэнк-губошлеп затылок скрёб и… делал, как Флинн велел.

Ночной шатёр, горит костёр, обид растет число,

На Хэнков гнев, со скал слетев полярных, смотрит зло.

Лапландский выводок сидит, на ивах вознесён,

И пять богов из финских льдов явились к Хэнку в сон.

«Кошель возьми», ревут они, «и бей в звериный мах,

А мясо голод утолит окрестных росомах,

Вчера мерзавцем обозвал, а лишь начался день

Сегодняшний, как он проклял родных святую тень.

Возьми кирку, разбей башку, чтоб дьявол околел…»

И Хэнка речь смогла зажечь, он… сделал, как черт велел.

Там, говорят, был как раз Отряд, Что Ловит Таких Людей,

И вот зацапан Хэнки-Финн, в тюрьму попал, злодей.

И в нужный срок судить порок собрался правый суд,

Согласно тяжести вины был крепкий выбран сук.

Шериф – он вроде прокурор, и я уж был не рад

Что должен речи говорить, какой я адвокат.

Нет самогона, а судья серьезен, словно пень,

И милосердие ушло из наших душ в тот день.

Музы́ки нет, всё это бред, ведь здесь не карнавал,

Но Хэнки-Финн, мой побратим, повиснув – станцевал.

Мы стали сразу за петлей, взойдя на эшафот,

Там, где готовился палач взять Хэнка в оборот.

Струхнул, как если б к палачу я лично угодил,

Стоим, молчим… и вот под ним уже скрипит настил.

Хэнк оборвал неверный шаг… и стал невдалеке,

Промежду стражем и попом, что крест держал в руке.

Так шепот роз в глухом саду звучит, как грозный знак,

Вот так стоял он на виду перед толпой зевак:

Над той толпой, пока палач на небо не вознёс,

И я клянусь, лицом он был – ну вылитый Христос.

Какой тебе я «мракобес», уймись прошу, старик.

Была похожей борода, он бороду не стриг.

Блестел атлас волнистых влас на белизне ланит,

Глаза горят, он, ликом свят, любого приструнит.

Хенк шел, и чуть не плакал я, был каждый уязвлен,

Как будто Хэнк теперь судья и нас осудит он.

Он к палачу, я не шучу, прошел спокоен, строг.

Пусть черт побрал, коль я соврал – он был как будто бог.

Попа трясет, холодный пот стирает он платком,

Шериф по высохшим губам проводит языком.

Казалось, смертник говорит, «Узри, со мною Бог.

И нынче же я попаду в божественный чертог.

Ужель не счастлив! Я простил любому всякий грех;

Во искупленье уходя, я возлюбил вас всех».

И так стоял, он казнь приял, и смертью смерть попрал.

Я выдох задержал, когда он крест поцеловал.

Улыбка скрылась, в капюшон опущенный нырнув;

Петлю накинули, слегка веревку натянув.

Сперва кивок, затем рывок и Хэнк… от нас ушел,

Веревка дергалась чуть-чуть, поскольку груз тяжел.

Но вот веревка не дрожит, всё стихло, как в гробу;

Так Хэнки-Финн, мой побратим, свою стяжал судьбу.

Стяжал судьбу! Но в том и соль, что он нас ослепил,

Мы видим только кто он есть, а надо – кем он был.

Еще увидишь, у попов святым он прослывет,

Как Папа Римский умирать он шел на эшафот.

Ах, кроток нравом. Нимб такой, что просто обожгусь.

А я увидел там ханжу, он тот еще был гусь.

Всё прах, и мученик сумел отринуть суету,

Не вешать надо бы его, а… ПРИГВОЗДИТЬ К КРЕСТУ.