От шефа, от Макконнахи, услышал вдруг Макколл:

«Едва завоет саксофон – как будто в брюхо кол.

Грядёт Святого Эндрю день – и в праздник слушать джаз?

Хорошего волынщика найти бы нам сейчас».

«Юнцы на джазе спятили, – Макколл проговорил, —

Фокстрот царит. И позабыт наш старый добрый рил.

Нам нужен горец в килте, что виски жрать горазд.

Нальём – он влезет на помост и жару всем задаст.

Живёт на Севере такой – слыхал от мужичья.

А звать его Макферсон Джок с Валунного Ручья.

Он раньше был проходчиком. Замашками дурной —

Ночей не спит и знай дудит в волынку под луной.

Найду и приведу сюда шотландца-молодца.

Волынки звук раздвинет круг, согреет нам сердца».

Народ пригож, умыт, хорош; все собрались на бал.

Макколл средь них был скромен-тих, но втайне ликовал.

Пока Мэлони с шайкою наяривали джаз,

Макколл, в ладошку прыская, шептал: «Сейчас, сейчас…»

Народ пустился в буйный пляс, народ застолья ждёт.

Макколл сощурил кельтский глаз и фыркнул, словно кот,

И поспешил в соседний бар, где, горд и одинок,

В шотландском облачении сидел волынщик Джок.

С волынкой на коленях, космат, угрюм и груб,

Глотал он виски, и стакан не отрывал от губ.

«А ну-ка, быстро допивай, – скомандовал Макколл, —

Довольно жрать, пора играть – народ уже дошёл.

Потуже затяни ремень, полпинтой освежись —

И в глушь родимых деревень умишком возвратись.

Играй, дуди, пока в груди есть воздуха глоток,

И честь шотландца соблюди – не опозорься, Джок.

Пускай квартет Мэлони подымет рёв и вой —

Во славу наших древних гор неколебимо стой».

Танцоры сели за столы; бокалов звон и стук.

Как вдруг Макконнахи, привстав, воскликнул: «Что за звук?

Волынка, чёрт меня дери! Ты где её нашёл?»

«Волынщик Джок Макферсон здесь!» – вскричал в ответ Макколл.

Все вздыбились как кони, и во всех вселился бес:

«Волынщик на Юконе? Это ж чудо из чудес!»

Пчелиным роем возгудев, народ в один прыжок

Наружу высыпал, а там – красноколенный Джок

Стоял ножищами вразлёт, шесть футов ширина,

Усы торчком, душа поёт, а сам пьяней вина.

Суров, и горд, и боевит; прям, как еловый ствол.

«Вот это да! Роскошный вид!» – возликовал Макколл.

На радостях Макконнахи стал чуточку того:

Айе, ура, хайлендеры – такое торжество!

Но те, кто жаждал танцевать – задумались, видать.

Стремглав вернулись допивать, а также доедать.

Меж кофе и пирожными немой вопрос витал:

«Когда ж он отволынится? Скорей бы умотал!»

И вот народ, насытившись, тихонько прочь потёк,

С усмешкой глядя на помост, где отдувался Джок.

А Джок был горд, как горный лорд – шипел, дудел, свистел,

Вертел дырявым спорраном и килтом шелестел.

Резвящийся Макконнахи подскакивал блохой,

И в общем для шотландцев сюрприз был неплохой.

«Небесный звук! – сказал Макколл. – Я просто потрясён.

Как хорошо, что замолчал хрипучий саксофон».

Но публике танцующей волынщик был немил —

Ирландский джаз Мэлони им сердце веселил,

И чёрта ль им до горца надутого как мяч,

Что затянул какой-то там шотландский древний плач,

И на черта им всем сдалась визгливая дуда,

Пусть даже Джок в ударе и хорош как никогда?

Мэлони и его квартет сидели на местах,

А сам Мэлони молча ждал с улыбкой на устах,

И думал: парень – виртуоз; ей-Богу, почему

Сыграть бы за компанию не предложить ему?

Меж тем танцоры начали роптать между собой:

«У нас за танцы плачено – но не под этот вой.

Волынщик – мастер первый класс, что поперёк сказать?

Но всё-таки довольно с нас – пора и поплясать».

«Ну, хватит всем артачиться, – Макколл в ответ сказал. —

На праздник по обычаю волынщик правит бал».

И подтвердил Макконнахи: «Прав казначей вполне.

Обычай свят и строг, а Джок живёт по старине.

Явите уважение – терпенья, что ли, нет?»

Согласно, хором закивал шотландский комитет.

Джок по помосту шествовал – его подзанесло.

В народе через полчаса волненье возросло.

Танцоры помрачневшие устроили совет —

И кликнули Мэлони, что возглавлял квартет:

«Всё, довольно! Майк, врубай-ка блюз! Достал нас этот Джок!»

Хоть Мэлони колебался, отказать он им не смог.

И музыканты в восемь рук вступили в разнобой

С волынкой Джока – с басовой и с сольною трубой.

Кавардак такой поднялся, словно в зале чёрт блудит.

Только Джок не волновался – он-то знал, что победит.

Два кривляки возле Джока пляс вломили удалой.

Он скакнул – и сбил с помоста англичанишек долой.

Это было как отмашка к потасовке в полный рост.

Ярость вырвалась на волю – Джок удерживал помост.

Средь вскипевшей суматохи он стоял неколебим,

В развевающихся лентах, с грозным взором боевым.

Весь – шотландская гордыня, весь – презренье к тумакам.

Губернатор с казначеем смело встали по бокам.

С гневом и негодованьем, возмущения полны,

Взяли Джока в оборону все шотландские сыны,

Стиснув зубы, сжавши губы, а в глазах горит огонь,

И без слов понятен вызов: «Эй, волынщика не тронь!»

Тут кому-то кто-то врезал, в глаз кому-то кто-то дал.

Торжествующий Макферсон всё играл, играл, играл…

Увы, шотландский комитет – лишь кучка храбрецов.

Дрались, но были биты они в конце концов.

С ног сшибли губернатора и вытерли им пол.

Споткнувшись о Макконнахи, ничком упал Макколл.

Народ издал победный рык и вновь ряды сплотил,

И ясно стало: малого большой поколотил.

Лишь Джок, незыблем как утёс, и глазом не моргнул,

Стоял, угрюм и краснонос, и знай своё тянул.

Мэлони свалку созерцал, мрачнел, бледнел с лица.

Пыхтели злобно за спиной четыре молодца.

Уж так злодейкою-судьбой ирландцы созданы:

Не может кельт на мордобой глядеть со стороны.

И вот Мэлони осерчал, пружинист стал и лют.

«Чего мы смотрим, – зарычал, – как братьев-кельтов бьют?

А ну-ка, на подмогу им! Живём-то однова!»

И прямо в драку ринулась ирландская братва.

Хотя никто не звал гостей на тот шотландский бал,

Людей всех наций и мастей набился полный зал.

Где немец – слышится «Йа-йа!»; «Уии!» – пищит француз;

Голландец, итальянец, швед – народ на всякий вкус.

Шумел сей разномастный сброд, как на ветру тростник,

Но перед кельтским бешенством согнулся и поник.

И хоть без их участия не обошлась возня,

Чертополох с Трилистником – вот кто герои дня[31].

Ночь миновала, брезжил свет – кипел кровавый бой.

Волынщик Джок Макферсон хорошо владел собой.

Средь битых морд, подбитых глаз и распростёртых тел

Он, гордо голову задрав, дудел, дудел, дудел…

Лицом совсем закаменел, не размыкал уста,

Грудь заболела от дутья, и фляжка уж пуста.

На причитания врагов: «Уймись! Заткни дуду!» —

Он, усмехаясь, отвечал: «Закончу – и уйду».

До крови пальцы он натёр и в кровь колени сбил,

Но честь родных шотландских гор отнюдь не уронил.

До самых дальних уголков заговорил Юкон

Про то, как был Макферсон Джок на праздник приглашён,

Во всей красе пожаловал, с волынкой, пьяный в дым,

Играл безостановочно и был неутомим;

Про то, как всех игрой пронял, и так был горд собой,

Что мирные танцульки превратились в мордобой;

И про веселье то ещё – там драться мастера,

Про жуткое побоище с заката до утра,

Про то, как англичанишкам преподали урок,

И как отважно на своём стоял волынщик Джок.