Мороз был – зверь, уж ты поверь; полярной ночи мрак,

А я один в глуши – совсем не трудно

Понять, как я дивился и обрадовался как,

Наткнувшись на него в земле безлюдной.

Миссионер – почти мертвец; ехидный глаз луны

На руки-ноги мерзлые косился,

И волки кружат, но ему, как будто, не страшны —

Он в ледяную Библию вцепился.

Лежал уже на рубеже моих обычных троп,

А к дому каждый шаг впивался болью;

Но нянчил я его и день, и ночь, сбивал озноб,

Силенки возвращая хлебом-солью.

Застряли мы средь зимней тьмы и вечной мерзлоты,

Напарник – лучше нет; я не бузил бы,

Когда б про душу он не толковал до хрипоты

И Библию мне оптом не грузил бы.

А вот я здесь, в коросте весь, и никотин – мой бог,

В зубах всегда дымится «гвоздь для гроба»;

Журналов желтые листки, по счастью, рвать я мог,

Завертывать табак из пачки чтобы.

А это ли не радость – взять хороший табачок,

С ним не страшна ни ночь, ни лютый холод…

Но ужас! Те журналы, что я прятал в сундучок,

Изгрызла мышь в труху, глуша свой голод.

Неделя прочь – терпеть невмочь: ни штуки не скурил,

А для меня и сорок в день – не много;

Шагами мерил хижину, ругался и хандрил,

А там – в бедлам прямая мне дорога.

Катился градом пот и зуб на зуб не попадал;

А проповедник мой смотрел со страхом;

Я корчился в отчаяньи, когда вдруг увидал

Том, что читал он мне с таким размахом.

Сломалось что-то в голове, от злости затрясло,

Готов, как волк, я за добычу биться.

«Ведь жизнь твою паршивую спасал, – я крикнул зло, —

Есть у тебя для ближнего страница?»

От этих слов он съежился и побледнел с лица

И, кажется, поднялся дыбом волос;

А после… будто стал расти – до неба, без конца,

И – «Нет!» – ответил мне гремящий голос.

Я не шутил – ружье схватил и в грудь ему воткнул:

«А ну, давай, червяк, иль не расслышал?»

Тот, хоть и проповедник, но ни капли не струхнул,

Признаюсь я – характером он вышел.

«Коль Слово Божье, – говорит, – позволю осквернить,

Вовеки буду мучиться, проклятый;

Так накачай меня свинцом, готов я – что темнить?

Чтоб Книгу взять, сперва убей меня ты».

А только не убийца я, хоть много накрутил;

Тут стало ясно – победил он в споре;

Побитый пес, я стыд свой нес и слов не находил,

Ружье швырнул ему под ноги с горя.

Устало отвернулся и на койку я упал,

Лежал и выл, что твой младенец, слезно.

«Прости, приятель, – говорю, – как скунс я поступал,

Но спрячь треклятый ствол, пока не поздно».

Припрятал парень и ружье, и Библию свою —

Бумаги вид один меня корежил;

И думалось по временам: пускай в аду сгнию,

Но от одной затяжки я бы ожил.

Так день за днем я все лежал, а мысль одна долбит,

И чувствую, что дохожу до края;

Тряхнул я проповедника – притих он, будто спит,

Уткнувшись в стену, ужас свой скрывая.

«Ну, – говорю, – ты, набожный, довольно я терпел…

Вот намешал стрихнина – выпью сразу;

Тут отравить и дюжину достанет – всех-то дел;

Не вру – ведь не пронять тебя, заразу.

Ты день и ночь за муками моими надзирал,

Увидишь – в корчах помирать я буду.

Кто спорит тут: да, ты не плут, по правилам играл…

А как Христос? Ну что ж, бывай покуда…»

На том я поднял кружку и поднес уже к губам,

Но он, как тигр, – куда все страхи делись? —

Скакнул, и покатились мы, а кружка – пополам,

И по полу осколки разлетелись.

«Не вздумай, Билл, – он завопил, – я, может, был неправ.

Вот Библия – и делай, что угодно;

Но обещай читать хоть понемногу этих глав…

Бери же, брат, кури себе свободно».

Курил я вплоть до Иова, начав от Бытия;

И честно – слово каждое читая;

В углу вздыхал он и стонал негромко – слышал я,

Ну, а потом… случилась вещь чудная.

Все больше, больше я читал, и меньше все курил,

Пока – дошел он, верно, до предела —

«Возьми-ка книгу, – говорю, – довольно я дурил,

Дым от нее противный, вот в чем дело».

Он мне помог – свидетель Бог! – молитвой душу тер,

Я думал: как с нее отмыть грязищу?

Но благ Господь! ведь через день добрался к нам дозор,

Бумаги с ними – папирос на тыщу…

С тех пор я – «Проповедник Билл», отнюдь не остолоп,

Не хуже прочих Библию вам вправлю;

А если кто не слушает – получит прямо в лоб,

И сев ему на грудь, я Бога славлю.