Романтические жесты

Закусочная с тако оказалась крошечной забегаловкой на Фор-Шэдоу-стрит.

Я взяла нам газировку и нашла Андерса за столиком с промасленным бумажным пакетом тако. Ресторанчик был заставлен безделушками, украшен бумажными гирляндами с мексиканским флагом, а на стойке заказов выстроились в ряд фигурки мариачи с качающимися головами.

Будь я из тех, кто суёт нос не в свои дела, я бы попыталась угадать, кого Рэйчел придумала для него. Держу пари, это должен быть кто-то, служащий ему фоном, полная противоположность, способная вытащить на свет всё самое лучшее и самое худшее в нём. То есть, по сути, оптимистка, обожающая книги, способная вытряхнуть его из ворчливой скорлупы, и обладающая неким изъяном характера, одновременно очаровательным и жутко бесящим его.

Но я не была из тех, кто суёт нос куда не следует, — это удел любопытных кумушек, сующих нос в чужие дела ради самоутверждения, — нет, я просто была любопытна, искренне любопытна, и от этого было только хуже.

Я скользнула на стул напротив него.

— Трубочек нет.

— В Элоратоне их нет, пока не попросишь, — ответил он. — Они ужасны для экологии. Ну, знаешь, спасение китов и всё такое.

— Слышала о таком.

— Моя сестра могла бы прочитать тебе трёхчасовую лекцию на эту тему, если позволишь, — он залез в пакет и разделил наши тако. Ему досталось четыре, мне два, а порцию начос мы разделили пополам. Каким-то образом новость о том, что у него есть братья или сёстры, шокировала больше, чем всё остальное.

— У тебя есть сестра?

— Не удивляйся так, — сухо заметил он.

— Извини, извини, — затем я сделала серьёзное лицо и произнесла, изо всех сил копируя его бесстрастный и ровный тон: — У тебя есть сестра?

Он прищурился, глядя на меня.

— Хм.

— Признай, — сказала я, пока он откусывал первый кусочек тако с требухой и острым соусом, — я изображаю тебя лучше, чем ты сам.

— Да неужели? — ответил он с ноткой веселья.

Тогда я снова перешла на его бесстрастный тон и повторила:

— Да неужели, — затем я вытащила меню из держателя для салфеток посередине стола и сделала вид, что это книга. — Здравствуйте, я Андерс, владелец книжного магазина, и я люблю хмуриться и судить о ваших любимых книгах.

Он чуть не поперхнулся едой.

— Я не сужу людей по их любимым книгам, спасибо большое.

— Если только…

Он склонил голову.

— Я этого не делаю.

— Если только… — снова подтолкнула я, зная, что должно быть исключение. Всегда есть одно исключение.

И он наконец сдался:

— Если только это не одна из тех книг от бизнес-гуру по саморазвитию в духе «вытащи себя за волосы из болота».

— О, те самые, где автор всегда белый, вероятно, лысеющий мужчина средних лет?

— Стоящий в углу обложки со скрещенными руками, — подхватил он.

Я живо это представила.

— И он, вероятно, заплатил литературному гострайтеру недостаточно много денег, чтобы тот повторил всё то же самое, что каждый другой бизнес-гуру говорил в своей книге, но с другими прилагательными?

— И в итоге все они начинают подавать друг на друга в суд за нарушение авторских прав, и никто не может отследить, кто что сказал первым?

— Какая странная конкретика, — заметила я, не в силах скрыть улыбку.

И он почти — почти — ответил мне тем же. Уверена, его улыбка была прекрасной, и мне очень хотелось её увидеть.

— Это мой секрет. Я буду всё отрицать, если ты кому-нибудь расскажешь.

Я приложила мизинец к груди.

— Никогда.

— И почему я тебе не верю, — заметил он, сверкнув глазами, и слизнул каплю острого соуса с большого пальца. Язык у него был проворным. Я вспомнила, как он жаждал исследовать мой рот прошлой ночью.

— Так где сейчас твоя сестра?

— В Манитобе. Изучает белух.

— Звучит круто. Я никогда раньше не видела белух. Ты её навещаешь? — спросила я, ковыряясь в своём тако. Возможно, это были отголоски моего утреннего похмелья, но аппетита у меня не было. А может, это были нервы. Было ли это свиданием? Нет, нет. Этого не может быть.

А если бы и было, то это стало бы лучшим свиданием, на котором я была за последние годы. И единственным тоже, но не будем придираться к словам.

— Нет, — ответил он. — Она переехала туда после того, как я приехал в Элоратон.

— И с тех пор ты не уезжал?

— Нет.

— Почему?

Он пожал плечами, приканчивая свой второй тако.

— Тебе стоит попробовать острый соус. Он правда хорош.

Я покосилась на него. Мультяшный логотип «Острятины Фрэнка» насмехался надо мной.

— Нет, я пас.

— Просто попробуй немного, — он взял бутылку и собрался полить мой тако.

— Нет! Я не хочу истекать соплями! — я отмахнулась от бутылки. — Как ты смеешь.

Он рассмеялся, и мы доели остатки ужина, болтая о своих семьях. Он рассказал мне о своих родителях, бухгалтере и инструкторе по пилатесу, и о том, как они ушли на пенсию в домик в глуши, где разводили кур и несколько очень непослушных коз, и они казались людьми, которых моя мама бы просто обожала. Я рассказала ему, что она в разводе, так и не вышла замуж снова:

— И, выйдя на пенсию, решила посмотреть мир. А я тем временем даже в Нью-Йорке ни разу не была.

Это его удивило.

— Ни разу?

— Ни разу, — подтвердила я. — Он просто кажется таким… огромным. Подавляющим. У меня, наверное, случится паническая атака прямо посреди Таймс-сквер.

— Он действительно довольно хаотичный, — согласился он. — Совсем не похож на Элоратон. В городе всё движется так быстро, что тебя никто даже не замечает — даже когда ты исчезаешь. А здесь невозможно остаться незамеченным. Если ты исчезнешь, об этом будут знать все. Это… освежает, — решил он, хотя у меня было чувство, что он хотел использовать другое слово.

Я склонила голову набок.

— Поэтому ты остался?

— Это одна из причин, — подтвердил он и взглянул на часы. Он носил их на внутренней стороне запястья, так что задняя крышка циферблата прижималась к мягкой коже. — Если ты закончила, нам лучше поторопиться.

— Я думала, мы идём смотреть на часовую башню?

Он выбросил наш мусор в корзину.

— Разве я стал бы тебе лгать? — спросил он и вышел спиной вперёд из парадной двери, а я поспешила за ним, чувствуя, как улыбка трогает уголки моих губ.

Часовая башня казалась такой высокой, когда стоишь у её подножия, словно она уходила в самое вечернее небо. В первой книге Джуни и Уилл прокрались на самый верх, чтобы посмотреть на город с высоты. Иногда всё, что тебе нужно, это взглянуть на жизнь под другим углом, Уилл, чтобы она снова показалась новой.

Андерс кивнул в сторону служебной двери в задней части здания. — Сюда. Нам нужно поторопиться, иначе мы всё пропустим.

— Что пропустим?

Он приложил палец к губам, призывая к тишине, достал ключи из кармана и отпер дверь. Она была ржавой, и петли громко заскрипели, когда он с усилием открыл её. Я включила фонарик на телефоне и последовала за ним. На самом деле часовая башня была высотой всего в пять этажей, так что подъём наверх был несложным, но в темноте он занял больше времени, чем обычно. На лестничной клетке было освещение, но Андерс сказал, что нам нужно оставить его выключенным.

— Если только ты не хочешь, чтобы весь город узнал, что кто-то здесь есть? — спросил он, что лишь подтвердило мою догадку: нам здесь быть не полагалось.

Я ахнула.

— Андерс, мы нарушаем границы частной собственности? Ты заставил меня совершить преступление?

Я почувствовала, как он закатил глаза, отвечая:

— О да, я тебя заставил. Осторожнее, — добавил он, когда мы добрались до вершины, где располагались башенные часы. Там было четыре циферблата, и от каждого шёл вал к шестерёнке в центре. Она устало вращалась. Он кивнул на металлическую лестницу на противоположной стороне комнаты, и я поднялась туда, где находился колокол. Сквозь арки я видела весь город, раскинувшийся в долине, словно на страницах книги со сказками. У меня перехватило дыхание.

Он поднялся следом за мной и мягко обнял меня за талию, чтобы я не потеряла равновесие. Ветер здесь был сильнее, а вниз было так, так далеко, но он был надёжным и уверенным, поэтому мне не было страшно.

— Это… — Я не могла подобрать слов.

— Моё любимое место в городе, — ответил он, и мы осторожно подошли к краю колокольни. Солнце медленно опускалось между холмистыми вершинами Кэтскилл, окрашивая небо в пурпурные, синие и розовые тона. — Я никогда ни с кем здесь не был.

Моё сердце затрепетало.

— Ни с кем?

Он покачал головой.

— Но я подумал, что ты оценишь.

Я взглянула на него: заходящее солнце смягчило резкие черты его лица, а белокурые волосы приобрели золотистый оттенок. Это было особенное место, созданное для грандиозного романтического жеста. Место, потраченное на меня впустую.

Я ведь крала все моменты его героини, не так ли?

Эта мысль отрезвляла.

— Здесь такой потрясающий вид, — произнесла я, чувствуя, как сжимается сердце, — но тебе следовало приберечь его для кого-то, кто этого достоин.

На что он, обхватив моё лицо рукой и заглянув мне в глаза, ответил:

— Разве ты не достойна? Чего ты так боишься, Элси?

Прямо сейчас? Я боялась потянуться к нему, боялась взять его руки в свои. Я боялась чего-то — просто чего-то хорошего — с кем-то.

— Ничего, — ответила я.

Он провёл большим пальцем по моей нижней губе.

— Лгунья…

Мне почудилось, или он снова наклонился для поцелуя? Так и было, и я тоже тянулась к нему, как магнитом, и всё, чего я хотела, — это прижаться губами к его губам, почувствовать вкус своего имени на них, и ощутить, как кровь снова бежит по моим венам — наконец-то — словно я пробудилась после долгого сна.

— Мы можем спуститься, — сказала я, отодвигаясь от него к лестнице, но тут он перехватил меня за запястье, удерживая.

— Подожди, пожалуйста, — его хватка была нежной, и я повернулась к нему.

Солнце село, и оранжевые и красные тона быстро сменились пурпурными и иссиня-чёрными, а луна в небе становилась всё ярче.

— Андерс, — начала я, но он подвёл меня к краю колокольни и достал из кармана две пары берушей. У меня было предчувствие, что он ходил в строительный магазин не только за задвижками, потому что всё это было слишком хорошо спланировано, и это было так на него похоже, от и до. Стоический, вдумчивый и внимательный, и даже когда он бывал ворчливым, он умел загладить вину.

— Вставь их, уже почти пора, — сказал он, вставляя свои, и я последовала его примеру. Мир затих, пока я не стала слышать лишь шум крови, пульсирующей в такт моему бьющемуся сердцу. Я открыла рот, чтобы громко спросить, что мы делаем, когда он приложил руку к губам, а затем —

Все минутные стрелки пробили двенадцать одновременно.

И позади нас колокол оттянулся назад и качнулся. Даже с берушами звук был настолько громким, что у меня затряслись кости. Поначалу это меня напугало. Я вскрикнула и схватила Андерса за руку, прижавшись к его груди, и, кажется, он рассмеялся, но я не слышала этого из-за звона колокола. Он раскачивался взад-вперёд, издавая долгие и громкие удары, вплоть до девятого, когда колокол остановился, но его вибрация сохранялась ещё долго, словно вздох тысячи пчёл. Я вынула беруши, а воздух, казалось, всё ещё гудел, даже в лёгких, и каждая клеточка моего тела чувствовала себя вибрирующей и… живой.

— Что скажешь? — тихо спросил он в мои волосы, и я поняла, что всё ещё вцепилась в его рубашку, прижимаясь к нему.

Моё тело всё ещё покалывало от звука, я смотрела на город, на все эти крошечные здания, крошечные машинки и людей, идущих по улице, на леса, подступающие прямо к дорогам, и на деревья, поднимающиеся по склонам холмов, похожие на вечнозелёные волны. Я представляла себе Элоратон тысячу раз, но это не шло ни в какое сравнение.

— Это… волшебно, — прошептала я.

— Так и есть, — ответил он, хотя его взгляд ни на секунду не отрывался от меня.

К тому моменту, когда мы наконец спустились с часовой башни и сели на скамейку в сквере, ночь стала прохладнее. Вторую ночь подряд штормом и не пахло. Мы сидели молча, я ела ириски из пакета, который купила несколько дней назад и сунула в сумочку. Ну, то есть ела я. Он сдержал слово, что не любит сладкое.

— Ты раньше жил в Нью-Йорке? — спросила я, накручивая пластиковую обёртку на палец. Мы сидели так близко, что мне стоило лишь чуть-чуть наклониться, чтобы задеть его плечо своим. Он сидел, закинув ногу на ногу, и покачивал ступнёй, словно нервничал. Он нервничал? С чего бы ему? — Ты, кажется, очень хорошо его знаешь, раз мы говорили о нём ранее.

— Да. Прямо на Восемьдесят второй улице в Верхнем Ист-Сайде.

— Понятия не имею, что это значит.

— Это значит, что я жил недалеко от Метрополитен-музея. Я часто ходил туда читать.

Я изучала его.

— Не сомневаюсь.

— Что это должно значить?

Я поджала под себя ноги, разворачиваясь к нему на скамейке.

— Просто то, что тебе нравятся тихие, занудные места.

— Едва ли тихое. Египетский зал — лучший. В комнате светло, и там много скамеек. Там так много людей, но через какое-то время всё это звучит просто как белый шум. Я всегда ходил туда, чтобы просто… побыть бежевым какое-то время. Частью декораций, — я представила себе ту сцену в «Когда Гарри встретил Салли», когда они были в том зале, и попыталась поместить туда себя, но не думала, что впишусь. Он задумчиво продолжал: — Я иногда скучаю по городу. Скучаю по еде — и по книжным магазинам. Особенно по книжным. Ты бы их полюбила, — добавил он, взглянув на меня; его глаза загорелись радостным волнением.

— Они не могут быть и вполовину так хороши, как «Инеффабл».

— Ни в коем случае, но они хороши. У них есть характер. Впрочем, я ещё не встречал книжного магазина, в котором бы его не было.

Я оперлась рукой о спинку скамейки и повернулась к нему.

— Расскажи мне всё о городе. Продай мне его так, как продал бы книгу.

— Сложная задачка.

Я улыбнулась — я не могла с собой ничего поделать.

— А ты любишь трудности.

И впервые, как мне кажется, я увидела, как выглядит счастливый Андерс. На его лице появился новый цвет, раскрашенный возбуждением, словно мысль о другом месте стряхнула пыль с его персонажа и пробудила его к жизни.

— Ну, во-первых, нужно ехать в правильный месяц. Все восторгаются летом в городе, но они ошибаются.

— Да? Кэрри Брэдшоу мне солгала?

— Ужасно солгала, — ответил он. — Идеальна именно осень. Представь свою любимую акварельную картину, а затем представь её в оттенках тыквы и закатов. Все деревья в Центральном парке становятся оранжевыми, коричневыми и жёлтыми, листья хрустят под ногами, а воздух пахнет прохладой и свежестью. Чувствуешь себя как в фильме Норы Эфрон. Я всегда брал грязный чай в маленькой кофейне и шёл от Юнион-сквер до Вашингтон-сквер-парка, и если мне везло, там стоял действительно хороший фудтрак, где продавали фахитас, — его брови сошлись на переносице от досады. — Я очень по этому скучаю, на самом деле.

— Я никогда не пробовала грязный чай.

— Я всегда беру его в первый пасмурный день сезона. В пасмурную погоду он вкуснее.

— Может быть, когда-нибудь ты меня отвезёшь, — сказала я, прежде чем осознала, насколько это невозможно, но как только я это произнесла, я всё поняла.

И он тоже, и между нами повисло неловкое молчание.

Он сказал:

— Может быть, когда-нибудь ты возьмёшь отпуск. Я могу составить тебе список всех мест, которые ты должна увидеть.

— А это не туристические ловушки?

— Я бы никогда не сбил тебя с пути истинного.

— Хм, — я представила, как еду в Нью-Йорк и теряюсь, как и любой другой турист, которым я неизбежно стала бы. Я бы проехала свою остановку на метро, села бы на экспресс вместо местного поезда, всю дорогу не отрывала бы нос от приложения с картами, забыв, что самая прекрасная часть города открывается, когда ты поднимаешь глаза.

И видишь небо.

— Может быть, когда-нибудь, — ответила я. — Знаешь, я ведь чуть не устроилась преподавателем в Нью-Йорке. — Это было после того, как Лиам бросил меня, когда Пру наконец-то вытащила меня из квартиры и снова представила миру. Я просто хотела уехать, отправиться куда-нибудь ещё. Полагаю, к тому моменту побег стал просто инстинктом.

Он спросил:

— Почему не устроилась?

Я пожала плечами, выуживая из пакета ещё одну ириску. Пру спрашивала о том же, и у меня не было хорошего ответа.

— А вдруг бы мне не понравилось? Кроме того, там, где я сейчас, всё в порядке. Пру рядом, и большинство коллег относятся ко мне хорошо. Я преподаю английский в университете, — добавила я, поняв, что так и не сказала ему об этом. — Студенты отличные. Не каждый день выпадает возможность поучаствовать в жаркой дискуссии о том, были ли Дионис и Аполлон влюблены друг в друга в «Метаморфозах» Овидия.

Он кивнул.

— Звучит и правда очень бодряще. Это работа твоей мечты?

Я фыркнула.

— Нет. Хотела бы я, чтобы это было так, но я просто… там оказалась, как мне кажется. Я не хотела быть библиотекарем, и я не хотела идти в юридический, так что… — я пожала плечами. — Я решила преподавать.

Он с интересом повернулся ко мне. Его колено стукнулось о моё, и он не отстранился.

— А чем бы ты занималась, если бы могла заниматься чем угодно?

— Чем угодно.

— Чем угодно в целом?

— Не знаю, — я снова пожала плечами. Он ждал моего ответа, доставая из пакета очередную ириску. Я была уверена, что он победит в игре в ожидание. Правда заключалась в том, что я не знала, чем бы я занималась. Я не особо об этом задумывалась. Поскольку моя мама была библиотекарем, я пошла на английский, думая, что получу степень магистра в области библиотековедения, но как только я поступила в аспирантуру, я поняла, что не хочу этим заниматься. Мой профессор античной литературы сказала, что у меня хорошо получится преподавать. Поэтому я просто так и сделала.

— Хорошо, — медленно сказал он, закидывая ириску в рот. — А где ты чувствуешь себя счастливее всего?

Я вспомнила ночи, когда мы с Пру тихо читали в креслах в нашей комнате в общежитии на первом курсе, и годы, когда мы начинали новую книгу в полночь и читали до рассвета. Я вспомнила книжные мероприятия, на которые мы ходили вместе, неудобные сиденья и натянутые светские беседы с другими занудными книголюбами, которые тоже не владели тонким искусством разговоров о погоде. Как я была счастлива просто сидеть между рядами книг, вдыхая запах свеженапечатанных и пыльных старых страниц, переплётного клея, картона и пыли.

И я подумала об «Инеффабл Букс» и о том, как солнечный свет струился сквозь окна, заставляя пылинки между стеллажами искриться. О том, какими на ощупь были корешки книг, когда я проводила по ним пальцами, словно по ксилофону из слов.

— В книжном магазине, наверное.

Он сказал:

— Знаешь, ты бы не смогла оставлять его без присмотра.

Я поморщилась.

— Да, наверное, у меня бы это очень плохо получалось.

— Я этого не говорил, — ответил он, изучая меня своими яркими мятными глазами. Ночью казалось, будто они светятся. — Я думаю, ты можешь сделать всё, что задумаешь, Эйлин. Этим ты и пугаешь.

— Мило, что ты так говоришь, но это неправда. Я ни в чём не хороша.

Он хмыкнул.

— Ты починила книгу Лили.

— Потому что мама научила меня, — заметила я. — У неё это получается намного лучше.

— Ты провела целую ночь в «Даффодиле».

— Мне было бы неловко просто уйти.

— И, — продолжал он, — ты уже заставила почти всех главных героев проникнуться к тебе симпатией.

— А ты? — спросила я, вглядываясь в его лицо. — А ты ко мне проникся симпатией?

— Эйлин, — мягко сказал он, его мятные глаза растаяли, превратившись в изумрудные омуты, — я не уверен, сколько раз мне нужно это повторить, но я скажу это столько раз, сколько тебе нужно: я никогда не ненавидел тебя.

— Даже когда я чуть не сбила тебя?

— Я стоял посреди дороги. Под дождём. Честно говоря, я не ожидал, что именно в тот момент кто-то приедет в город.

— А когда я дала тебе пощёчину?

— Было больно, но я понимаю, что расстроил тебя. Я это заслужил, — затем он повторил снова, медленнее: — Я никогда не ненавидел тебя, Эйлин.

Я отвела взгляд, стараясь не краснеть, потому что уверена, что он вполне мог это заметить. Мне было интересно, какой он меня видит. Как кого-то, кто не боится вечно людей, с которыми ещё не встречался? Как кого-то, кто отправляется в новые места с надеждой, а не с сердечной болью? Я хотела бы познакомиться с этой версией себя, кем бы она ни была. Она могла бы управлять книжным магазином — я почти видела это.

— Он был бы небольшим, знаешь? — сказала я, возвращаясь к теме, и напряжение между нами немного спало. Он откинулся на спинку скамейки, слушая. — Может быть, только для любовных романов.

— Каких именно любовных романов? — спросил он.

— Самых разных. Границ не существует. От романтического фэнтези до бульварных романов, это точно. О, и там был бы еженедельный книжный клуб.

Он кивнул.

— Очевидно, во всех хороших книжных магазинах он есть, но я немного предвзят.

— Я тоже.

— И как бы ты его назвала?

Я сморщила нос.

— Чёрт, я не знаю… «Мой первый книжный»?

Он закатил глаза.

— Ты можешь придумать что-то получше.

— Не знаю. Я плохо придумываю названия. Эм… — я задумалась, оглядывая парк, а затем снова посмотрела на него. В каждом хорошем любовном романе были милые знакомства, любовные сцены и поцелуи. Название должно было быть как-то связано с этим. Может быть… — Я бы назвала его «Гранд Романтик».

Тень улыбки скользнула по его губам.

— А говорил, что у тебя плохо с названиями?

Я проигнорировала его.

— Мы бы проводили мероприятия для читателей любовных романов, и люди приезжали бы со всей страны только для того, чтобы там покупать книги. Это было бы такое место, которое заставило бы тебя снова поверить в романтику.

Он долго ничего не говорил.

Так долго, что я выдавила смешок.

— Впрочем, это всего лишь мечты. Сомневаюсь, что какой-нибудь банк одолжит мне такие деньги.

— Это хорошая мечта, — ответил он наконец. — Я был бы первым в очереди.

Я улыбнулась ему, потому что это было мило.

— В том твидовом пиджаке, который, как я знаю, у тебя есть?

Он вздохнул.

— Говорю тебе, у меня его нет.

— Угу. Продолжай обманывать себя.

Он рассмеялся, улыбка тронула уголки его губ. Настоящая. Впервые. И она изменила всё его лицо. Морщинки вокруг рта, вечно сморщенного в хмурой гримасе, исчезли. Жёсткая линия бровей смягчилась. У него к тому же была красивая улыбка. Очаровательная.

— Так вот, — сказала я, подтянув ноги и положив их ему на бёдра, так что я сидела на скамейке боком и могла лучше его видеть, — Как насчёт тебя?

Он взял ещё одну ириску из моего пакета. А ещё говорил, что не любит сладкое.

— Что насчёт меня?

— Чем бы ты занимался, если бы мог заниматься чем угодно?

В книжном мире, в конце концов, не было никаких границ, и мне было интересно, какую частичку себя Рэйчел Флауэрс вложила в Андерса. Свою любовь к чтению? (Очевидно.) Свою тягу к писательству?

Он откинулся на спинку скамейки, перекатывая ириску во рту.

— Я уже это делаю, — сказал он. — Ну, делал. У меня была работа мечты. Я писал рецензии на романы для «Нью-Йорк таймс». В основном на триллеры и саспенс, но иногда мне везло, и я делал обзоры на любовные романы. И не было ничего лучше, — затем он нахмурился, и впервые за несколько часов на его лицо снова легла тихая холодность, хотя теперь я знала его лучше. Это была не холодность. Это была грусть. — Но я не получал настоящего удовольствия ни от одной книги с тех пор, как… ну, ощущения уже не те, — он покачал головой. — Время меняет тебя. Истории меняют тебя. Люди, которых ты встречаешь, меняют тебя. Я просто уже не тот человек, которым был раньше.

Раньше — до того, как они с его бывшей расстались? Кем она была, и насколько она была прекрасна, чтобы так его разрушить? Почему она ушла? Я не могла представить, каково это — не иметь возможности погружаться в истории, которые составляли мне компанию в те долгие дни после ухода Лиама. Я зарывалась в них. Я защищала себя. Лишиться этого…

— Значит, все те книги, с которыми я тебя видела… ты не получаешь от них удовольствия?

— Я пытаюсь, — ответил он. — И, честно говоря, я думал, что, может быть, нахождение рядом с тобой поможет, потому что ты просто излучаешь счастье. Ты этого не замечаешь, но ты всегда улыбаешься, когда находишься в этом городе. Когда разговариваешь с Джуни, Руби или Майей, или идёшь по улице, или ешь медовые ириски — ты просто… счастлива. Я тоже хочу снова это почувствовать. Так, так сильно.

Я потянулась к нему, переплела свои пальцы с его и крепко сжала его руки.

— Если бы я могла передать это тебе, я бы это сделала.

— Уверен, это было бы сладко на вкус, — сказал он, опустив глаза на мои губы. — Как ты.

В животе всё вспыхнуло. Я хотела, чтобы он поцеловал меня снова, сидя на этой парковой скамейке в такую прекрасную летнюю ночь. Вокруг нас танцевали светлячки, ветер путался в деревьях, и когда он смотрел на меня, я чувствовала себя единственной историей, которую он хотел прочесть.

И это было опасно, потому что он был вымышленным, а Рэйчел написала для него кого-то. Кого-то хорошего.

И это была не я.

Поэтому вместо этого я наклонилась вперёд и нежно поцеловала его в щёку. Компромисс.

— Я прекрасно провела время сегодня вечером, Андерс. Спасибо.

— Всегда пожалуйста, Элси, — ответил он и казался почти разочарованным, когда я убрала свои ноги с его коленей и заставила себя встать. Я протянула ему руку, чтобы он взял её и мы могли вернуться вместе, но он сказал: — Думаю, я лучше прогуляюсь. Книжный магазин открыт. Увидимся утром?

— На этот раз без похмелья, — пообещала я и направилась обратно к книжному магазину. Мне не следовало оглядываться через плечо, чтобы посмотреть, куда он пошёл, но я ничего не могла с собой поделать.

Я оглянулась.

Он уже встал со скамейки и направлялся по тротуару в сторону гостиницы «Даффодил» и кладбища удалённых сцен.

И, в отличие от любовных романов, он на меня не оглянулся.

Прогулка по этому странному кладбищу в такое время ночи казалась странной. Он с кем-то встречался? Я была почти готова просто вернуться в книжный магазин и лечь спать, потому что скворцы разбудят меня в самую несусветную рань, но любопытство взяло верх, и я тайком последовала за ним к гостинице, где он перепрыгнул через забор в сад и исчез за перголой.

На кухне гостиницы всё ещё горел свет, и сквозь открытые окна лилась тихая музыка. Я заглянула внутрь, проходя через сад. Джуни и Уилл медленно танцевали, её голова лежала на его плече, его руки обнимали её за талию, они покачивались взад-вперёд под медленную, нежную мелодию. И я сразу же почувствовала, словно только что стала свидетельницей личного момента, который мне не предназначалось видеть.

Я поспешила за Андерсом, стараясь держаться в тени, не наступать на ветки и не зацепиться за колючие кусты роз по обе стороны от перголы. Добравшись до железных ворот, я спряталась за ними. Он сел на край фонтана, достал мобильный телефон и кому-то позвонил.

— Извини, что так поздно, — сказал он, и кто бы там ни был на другом конце провода, он заставил улыбку появиться на его губах, а в уголках глаз собраться морщинки. — Да, да. Я буду иметь это в виду…

С кем он разговаривал так, что так улыбался? Кому бы он звонил около полуночи?

Он болтал по телефону, но его голос был таким тихим, что я почти ничего не слышала. Я прислонилась к железным воротам, напрягая слух.

Мой телефон внезапно завибрировал от текстового сообщения и издал громкий писк.

Он резко повернул голову на звук, но я уже мчалась обратно по аллее и сквозь перголу. Я не останавливалась, пока не добралась до Главной улицы, где согнулась пополам, чтобы отдышаться.

— Какого чёрта? — пробормотала я, доставая телефон из заднего кармана.

Пришло новое текстовое сообщение, хотя сети у меня не было. Оно было от Пру, набранное заглавными буквами —

ОН СДЕЛАЛ ПРЕДЛОЖЕНИЕ!!

Я торопливо попыталась напечатать ответ — ПОЗДРАВЛЯЮ!!!

Но как только я его отправила, оно вернулось. Сообщение не отправлено. Проклятье, как я вообще поймала сигнал? Разве что дело было во внутреннем дворе, откуда звонил Андерс? Но я не понимала, какое это имеет значение. Андерс мог получать свою вымышленную сотовую связь где угодно.

Я списала это на случайность и вернулась в лофт, но так и не уснула, пока Андерс не вернулся полчаса спустя.