Луна, тубероз белее,
к цыганам в кузницу входит;
глядит изумлённо мальчик,
глядит и взгляда не сводит.
Луна раскинула руки,
и пляшет ночью нагая,
своей оловянной грудью
притихший ветер смущая.
– Луна, убегай скорее!
Цыгане придут к рассвету,
и сердце твоё расплавят,
и станут ковать браслеты.
– Смотри на мой танец, мальчик.
Цыгане в дороге дальней;
к приходу их беспробудно
уснёшь ты у наковальни.
– Подковы коня я слышу.
Луна, убегай, скрывайся! —
Одежд моих белых, мальчик,
крахмала их не касайся.
Стучит в барабан наездник,
и скачет тропой безлюдной;
в цыганской кузнице мальчик
уснул и спит беспробудно.
И веки прикрыв, цыгане
идут сквозь ночь и оливы;
проносят бронзовый профиль
своих голов горделиво.
За шумом деревьев слышен
тоскливый крик козодоя;
уводит мальчика в небо
луна холодной рукою.
А в кузне плачут цыгане,
и ветер, спутник бессонных,
под свой напев провожает
в последний путь обречённых.
Зелёной тебя люблю я,
зелёных деревьев кроны,
и ветер, и в море шхуна,
и конь на горе зелёной!
Всю ночь она ждёт на кровле,
у низкой ограды стоя;
Зелёные косы, тело,
и глаз серебро ледяное.
Зелёной тебя люблю я!
Как табор, месяц кочует,
и рад ему мир полночный,
и только она тоскует.
Зелёной тебя люблю я!
Как рыба, ночь ускользает.
Созвездьями льдинок иней
рассвету путь пролагает.
Смоковница ранит ветер
зазубренной веткой длинной;
агавы на горном кряже
зелёной грозят щетиной.
Лишь цокот коня не слышен.
И вот, у ограды стоя,
склонилась зелёным телом
она над горькой водою.
– Свояк, я за эту келью
готов отдать вороного.
Отдам за зеркало сбрую,
за шаль – кинжал и подковы.
Свояк, я пришёл из Кабры,
в крови, с нагорья крутого!
– Будь это в моих руках,
сбыться б твоей надежде,
да дом-то уже не мой,
и сам я не тот, что прежде!
– Свояк, дожидаться смерти
хочу среди стен старинных:
в кровати с бельём голландским
лежать на стальных пружинах.
Взгляни же, как чёрной пеной
клокочет у горла рана!
– Три сотни могильных роз
цветут на груди цыгана!
Струится тёплая кровь,
течёт по твоей одежде,
да дом-то уже не мой,
и сам я не тот, что прежде!
– Так дай хотя бы подняться,
на кровлю взойти с тобою!
На кровлю, скорей на кровлю
позволь мне взойти с тобою!
К перилам луны печальной
над вечным шумом прибоя!
К зелёной ограде лунной
они подниматься стали,
и след окрасился кровью,
и слёзы в него стекали.
Дрожали на черепицах
огни фонариков медных,
и ночь раскололи сотни
хрустальных бубнов рассветных.
Зелёной тебя люблю я,
зелёных деревьев кроны!
На кровлю взошли цыгане,
к перилам луны зелёной.
Приносит с нагорья ветер
полыни привкус и мяты…
– Скажи, где девушка эта,
чьи губы всегда горьковаты!
На крыше она ждала,
на море сквозь сумрак глядя,
и ветер лица касался,
и гладил чёрные пряди.
В лагуне она лежала,
приподнятая волною.
Зелёные косы, тело,
и глаз серебро ледяное.
И месяц её качает,
блестя замёрзшей слезою.
Ещё дремал переулок
в предутренней дымке серой,
когда сломали засовы
хмельные карабинеры.
Зелёной тебя люблю я!
Зелёных деревьев кроны,
и ветер, и в море шхуна, и конь на горе зелёной!
Увёл я её к потоку,
и ей поверив на слово,
я думал – она девица,
а был я с женой другого.
Случилось то наважденье
под ночь Сантьяго, в июле,
и лишь фонари погасли,
вокруг светляки блеснули.
Дремавшие груди тронул
я возле межи, в туманах,
и страстно они раскрылись,
как два гиацинта пряных.
Её крахмальные юбки,
дразня мой слух, трепетали,
как шёлк под змеиным блеском
ножей из калёной стали.
Сдвигали кроны деревья,
луну в свой круг не пуская,
и нёс горизонт заречный
тревожное эхо лая.
Где видит сны ежевика,
где льнут тростники к обрыву,
смешал я с песком и глиной
волос её жгучих гриву.
Я галстук сорвал нарядный —
она на платье с корсетом
четыре скинула юбки,
а я – ремень с пистолетом.
Её жемчужная кожа
была тубероз нежнее;
так свет не сияет лунный,
хрустальную россыпь сея.
А бёдра бились, как рыбы
попавшие в сеть беспечно;
то знойным пылали жаром,
то стыли прохладой млечной.
И звёздной ночной дорогой,
прекрасней которой нету,
без шпор и узды скакал я
до первых лучей рассвета.
Я вёл себя с ней достойно,
ведь красит гордость мужчину.
Следы моих поцелуев
она унесла – и тину.
И я не скажу, какие
слова с её губ слетали;
как лезвия, стебли лилий
речной туман рассекали.
Совсем не под стать цыгану
рассудок терять от страсти;
я ей подарил шкатулку,
браслет надел на запястье.
Но я в неё не влюбился,
не стал с ней встречаться снова —
напрасно в ту ночь я верил
лукавой жене другого.
Луна скитается в небе,
кружит над горной долиной.
Из пасти летнего зноя
доносится рык тигриный.
Тугие нервы пустыни
железом давят на плечи,
и стелется рыжей шерстью
кудрявый воздух овечий.
Как зубья пилы на теле,
сочащейся раны мета,
и мёртв горизонт, пронзённый
стрелой палящего света.
Тамар послышалось ночью,
что в горле птицы запели.
Звучат ледяные бубны,
и голос лунной свирели.
И юной пальмы стройнее,
встаёт на краю балкона,
давая коснуться ветру
своей груди обнажённой.
Тамар у перил балкона
поёт в тишине, нагая,
а рядом с принцессой стынет
замёрзших голубок стая.
Амнон, худой и высокий,
глаза устремил на стену.
Взвивается чёрный волос,
клокочет на бёдрах пена.
Глядит на сестру в молчанье
глазами полными стона.
Мечта безумная зреет
в его груди воспалённой.
Тамар перед ним сияет
своим обнажённым станом,
и отблеск сиянья виден
на лике луны чеканном.
Под утро Амнон в постели
лежит, не прикрыв зеницы,
где волны страданья плещут,
где крыльями машут птицы.
Песком красно-бурым сёла
тревожный рассвет заносит;
то взоры лучей на розы,
то на георгины бросит.
Сухие недра колодцев
безмолвие льют в кувшины.
Звучит прелюдией смерти
недобрый шорох змеиный.
Амнон, измождённый, стонет,
мечась на постели белой.
Горячий бред лихорадки,
как плющ, обвивает тело.
Тамар в тишину алькова
вошла, неслышно ступая,
прозрачным дыханьем утра,
ручьём голубым Дуная:
«Тамар, зарёй ослепляя,
прильни к моему изголовью!
Воланы твои на платье
моей окрашены кровью!» —
«Оставь меня, брат! Не трогай
губами жаркими спину!
Как будто жужжит над нею
безжалостный рой пчелиный» —
«Тамар, твои груди скользки,
как две золотые рыбки,
а кончики нежных пальцев
в цветок превратились гибкий».
В просторных конюшнях царских
гнедые кони заржали.
Под яростным солнцем лозы
склонились в немой печали.
Уже разорвано платье,
и тёплой струйкою алой
на вышитом царском шёлке
рисуют следы кораллы.
Какие горькие крики
взметнулись великим стоном!
Какое множество туник
запело кинжальным звоном!
Чернеют хмурые лица,
как будто увиты крепом,
и бронзой мерцают бёдра
под мёртвым каменным небом.
И возле Тамар цыганки
с цветущей розы руками
росу собирают, плача
над сорванными лепестками.
В закрытых альковах кровью
залиты белые ткани.
Проснулись гроздья и рыбы
под флейты рассветной рани.
Вскочил на коня насильник,
стреляют солдаты с башен;
Спасаясь от мести, скачет
Амнон, безумен и страшен.
Откликнулись дальним эхом
четыре звонких копыта,
и струны Давид разрезал
на лютне своей разбитой.
Где древа крови ствол багровой кроной
венчает утра схватки родовые —
там на окне узоры костяные,
и крик – стеклом по ране обнажённой.
А между тем стремится свет бессонный
на рубежи забвенья ледяные,
и заставляет течь ручьи живые
в туман прохлады яблочно-зелёной.
Адам из глины бредит в лихорадке
о мальчике, что надувая щёки,
галопом скачет на резной лошадке.
Другой Адам же, сумрачно-далёкий,
камней пустыни видит отпечатки,
и мальчика из света в лунном оке.
Любовь, как смерть, как зов из недр страданья,
всё тщетно жду, пока пришлёшь хоть слово,
хоть каплю влаги для цветка больного,
чей стебель вянет в муках ожиданья.
Но вечен воздух. Камень без дыханья
не может видеть мрака рокового.
Не хочет сердце наслаждаться снова
холодным мёдом лунного сиянья.
И в битве, где голубку тигр терзает,
там кровь моя из вскрытых вен струится,
и листья лилий в траур одевает.
Так дай словам в моё безумье влиться,
или оставь в ночи, что навевает
мне сон души, в котором тьма роится.
Боюсь, что мрамор глаз твоих теряю,
и те уста, откуда прилетело
ко мне дыханье розы, и по краю
моей щеки скользя, прошелестело.
Я – голый ствол: листвою устилаю
пустыню грёз, клонясь осиротело.
Мне больно, оттого что оставляю
червям страданья вянущее тело.
И пусть ты мой заветный клад далёкий,
крест мук моих и жребий мой жестокий,
а я лишь твой дворовый пёс приблудный,
Не дай мне потерять надел мой скудный,
и окаймлю я твой поток широкий
цветеньем блеклым осени безлюдной.
Слепящий этот свет – огня созданье,
и этот мой пейзаж на сером фоне,
фантом идеи, тень на небосклоне,
и грусть земли, и времени молчанье.
Плач крови, обрамляющий страданье,
и эхо лиры в погребальном звоне,
удары бычьи ярых волн в разгоне,
и в рёбрах – скорпионов обитанье.
И это всё – цветы любви, и рана
в руинах сердца, где ютятся звуки,
где голос твой я слышу беспрестанно.
И хоть ищу покой в горах разлуки,
стремлюсь в твою долину постоянно
к цикуте, горькой истине и муке.
Тебе не знать глубин моей печали,
И в этот час, когда ты дышишь сонно,
железный звон я слышу обречённо:
холодный голос обнажённой стали.
Напевы звёзд безмолвные звучали
в моей груди тоскливым эхом стона.
И жгли наветы злобой воспалённой,
и крылья сердца твоего терзали.
А кони смерти к нам через обрывы
за нашей плотью скачут, развевая
ночным костром оливковые гривы.
Они близки, любовь моя живая!
Погибших скрипок слушай переливы:
то кровь струится, не переставая!