А контрабас зачем звучал тогда?
И без него б в тот день всё так же было!
Одной семьёй шёл городок туда,
Где всех ждала раскрытая могила.
Бил ветер по пергаментным щекам,
И бороды трепал у спуска к яме:
Хо лахмо! – Тот ли это хлеб, что нам,
Завещан был, как талисман, отцами?
Кто голоден – насытится сейчас!
В ров – как на пир! А стол – земля сырая!
Одетый в талес[130] старый контрабас
Один в толпе звучал, не умолкая.
Вот малхамовэс[131], словно страж у ям,
Затмил полнеба чёрными крылами!
Хо лахмо! – Тот ли это хлеб, что нам
Завещан был, как талисман, отцами?
Глотает жадно ненасытный зев,
Земля в крови, земля не просыхает.
И контрабас под свадебный напев
Невест и жён в могилу провожает.
Он помнит всё в предсмертный этот миг:
Веселья звон и грустных песен звуки.
Уже младенца сбросил в яму штык,
И мать, сходя с ума, простёрла руки.
Простёрла руки… Верно, так она
Благословляла свеч субботних пламя.
Хо лахмо! – Вот он, хлеб отцов, сполна
Насытивший нас кровью и слезами!
Так пусть же ярость хлебом станет тем,
Что кормит месть, мечу давая силу!..
А контрабас зачем звучал? Зачем?!
И без него б в тот день всё так же было!
Меня к земле твой пригибает взор,
И прерывает мой повинный лепет.
В твоих глазах – мой суд и приговор,
А между век – слезы прозрачной трепет.
В твоей слезе есть свет и глубина.
Она сосуд, наполненный до края.
Не облик мой в ней отражён – вина.
Дрожит слеза, обиду не прощая.
Она не разобьётся, как хрусталь,
Но на ресницах будет серебриться.
В ней целый мир растёт и вширь и вдаль,
Её секрет в твоём зрачке таится.