ГЛАВА 5

Рамзи

Сон всегда начинается одинаково.

Море гладкое как стекло, вверху ни облачка, а горизонт представляет собой тонкую прямую синюю линию, которая почти сливается с небом. В этот момент трудно отличить воспоминания от сна. Мои воспоминания говорят, что в тот конкретный день не было ничего странного или зловещего, даже угрозы штиля (не то чтобы это имело значение для «Ночного ветра»).

Но мои сны ощущаются иначе. Воздух кажется тяжелым и давящим, весь ветер выкачан без остатка, а небеса наверху пугают своим размахом. Во сне все выглядит так, будто мы — лишь корабль в бутылке, за которым присматривает какой-то мифический повелитель, решающий, когда нам жить, а когда умирать.

Затем происходит первый удар — точь-в-точь как наяву. Тот ужасный стук, который до сих пор отдается эхом в моем мозгу в те дни, когда я выпью слишком много солнца и эля и у меня остается слишком много времени на раздумья. Толчок сотрясает весь корабль, и хотя большинство моих людей не поняли, что это было, я знал. Я знал, что это такое, почему оно здесь и чего оно добивалось.

Это был один из кракенов.

А это значило, что морская ведьма тоже здесь.

Ей нужна была книга — та, что принадлежала моей жене, Венле.

Я же хотел лишь гореть тоской и удерживать при себе единственное, что у меня осталось от нее.

Но хотя сон всегда начинается одинаково: с этого проклятого стука, этой жуткой тяжести и следующего за ними ужаса, — он не всегда заканчивается одинаково.

Сегодня ночью я бессилен во сне, зная, что это неправда, и в то же время понимая, что все уже произошло; я смотрю, как щупальце перевешивается через борт корабля, смотрю, как оно тянется к Хилле, и кричу. Так чертовски громко, что мне кажется, будто я сорвал горло.

— Хилла! — Мой голос заполняет густой воздух, и она поворачивается ко мне: большие голубые глаза, пятнышко шоколада на щеке от лакомства, которое я дал ей всего пару минут назад.

На этот раз мне везет, и я не просыпаюсь с криком. Экипаж за столько лет уже привык к этому, а я — нет. К такому привыкнуть нельзя.

Я открываю глаза и утыкаюсь взглядом в потолок. Сердце бешено колотится в груди, тело заново переживает травму. Я делаю долгие глубокие вдохи, пока сердце не успокаивается, а затем сажусь на постели.

Требуется мгновение, чтобы сон рассеялся, а в памяти всплыли события прошлой ночи. Я приветствую их, радуясь тому, как прошлое погребено под толщей настоящего.

Принц и принцесса. Какая удача — натолкнуться на тот датский корабль прямо перед тем, как мы отправимся в путь через Тихий океан. Испанские галеоны, покидающие Манилу и пересекающие Тихий океан, теперь ходили конвоями, чтобы предотвратить нападения «Ночного ветра», точно так же, как приходилось поступать торговым судам при пересечении Атлантики. Какими бы неудержимыми и мощными ни были мой экипаж и наш корабль, нас недостаточно, чтобы справиться с целым флотом, особенно с тем, который высматривает нас.

Или, по крайней мере, мы еще не настолько сильны. Ходят слухи о русалке, которую держат в стеклянном резервуаре на борту призрачного корабля скелетов. Этого было достаточно, чтобы я проложил курс на Лос-Пинтадос и Нан-Мадол — знаменитый «Город Рифов», — ведь их корабль неизменно должен туда вернуться.

Но теперь, когда на борту есть заживо взятые заложники, у нас появится хоть какая-то награда по прибытии в Новую Испанию, на случай оказии, если наш обходной путь окажется не столь прибыльным, как некоторые могут подумать. Я лишь надеюсь, что тех членов экипажа, которых выбросили за борт с посланием для короля, действительно хватит сил продержаться в живых достаточно долго, чтобы передать его.

Возможно, тебе стоило оставить в живых их всех.

Но подобные мысли никогда не приносят мне пользы. У меня в прошлом было слишком много сожалений, я больше не позволяю себе переполниться ими. Да, я мог бы оставить в живых каждого из них, но правда в том, что убийство — часть моей натуры, ничем не отличающаяся от ягуара в джунглях. Люди никогда не хотят признаваться самим себе, что они дурные, злые, созданные по образу дьявола, а не бога. Все на этой зелено-голубой земле считают себя идеальными, а так жить нельзя. Я думаю, человеку дается толика покоя, когда он принимает то, кто он и что он такое.

Как та принцесса. Я знать ее не знаю, она для меня чужачка и происходит из породы людей, которых я презираю больше всего — из тех, что правят обществом. И все же в ее натуре есть нечто такое, что мне импонирует. Возможно, дело в том, что она ударила меня по лицу, или в том, что она открыто сквернословила, или в том, что она не выглядит особо озабоченной судьбой принца. Все эти моменты показали мне, какова она на самом деле, и она не боялась это продемонстрировать.

С мыслями о ней в голове я поднимаюсь на ноги, чувствуя, как у меня стоит член. Разумеется, меня расположило к ней не только ее поведение, но и то, как чертовски желанно она выглядела в том мокром платье. С ее длинными черными волосами, дикими и освободившимися от шпилек, пышной грудью и сияющими голубыми глазами она выглядела так, будто принадлежала к темноте, словно богиня какой-то забытой религии.

У меня нет времени этим утром что-то предпринять по поводу утреннего стояка. Вместо этого я выглядываю через прозрачный фрагмент витражного окна моих покоив. Рассвет занимается, и ночная вахта скоро закончится, судя по всему, они сохраняли ровный ход судна. Судя по земле по правый борт, мы должны пройти через пролив Сан-Бернардино ближе к вечеру. После этого мы сможем вздохнуть немного свободнее. Для военных кораблей не редкость таиться в островных бухтах, но как только мы вырвем в Тихий океан, мы должны от них оторваться.

Мое сердце бьется быстрее при мысли об открытом океане, непоколебимом горизонте и свободе, которую он олицетворяет. Будь моя воля, мы бы вообще никогда не приставали к берегам. Но хотя я капитан этого судна, корабль наш управляется демократично, и большая часть команды начинает вести себя странно, когда они долго не видят земли. Прежде всего моя обязанность — заботиться об их здоровье и благополучии.

Я одеваюсь и быстро умываюсь в пресной воде, после чего выхожу наружу. Сначала мне следовало бы подняться наверх и перекинуться парой слов с ночной вахтой до ее окончания, но мне не терпится проверить моих пленников. Отсюда слышно, как те, что в трюме, стонут, плачут и молят о пощаде, но в данный момент они меня не интересуют. Вместо этого я спускаюсь на уровень ниже, на оружейную палубу, к камере, где держат королевскую чету.

Я отпираю дверь их каюты и готовлюсь к худшему, ожидая, что в меня полетит испражнение или что-то в этом роде. Такое уже случалось пару раз, когда я проявлял особый интерес к какому-нибудь пленнику и запирал его здесь, за решеткой.

Вместо этого я обнаруживаю влюбленных на противоположных концах камеры. Принцесса сидит на полу, опустив голову и закинув волосы на лицо, а принц прислонился к прутьям с жалким выражением лица.

— Я требую, чтобы вы меня отпустили! — произносит принц, как только наши взгляды встречаются, и так вцепляется в прутья решетки, что его костяшки белеют. — Именем короля Дании Фредерика IV! Я принц Эрик, и вы не имеете права брать меня в заложники.

— И тем не менее вы здесь, — отвечаю я ему. — Я бы спросил, как вам спалось, но, судя по вашему скверному настроению и полному отсутствию благодарности за то, что вас не пришили на месте, смею предположить, что неважно.

Я бросаю взгляд на принцессу, надеясь услышать от нее возражение. Но женщина, которую я вижу перед собой, совсем не похожа на ту, что я встретил прошлой ночью. Она даже не поднимает голову, чтобы посмотреть на меня, и, пожалуй, выглядит так, будто жмется от страха. Быть может, она внезапно вспомнила, что меня стоит бояться. Либо она в шоке.

— А что скажете вы, принцесса? — Я подхожу к камере, держась на безопасном расстоянии на случай, если принц удумает какую-нибудь глупость. Зная себя, я в конце концов прибью его, а портить такое выгодное дело мне совсем не хочется. — Вы сегодня на редкость молчаливы. Вчера вас едва можно было заставить замолчать.

При этих словах Эрик поворачивается и бросает на нее холодный взгляд.

— Да, с этим у нее вечные проблемы.

Наконец она поднимает голову, и в ее глазах горит огонь. Волосы сдвигаются назад ровно настолько, чтобы я заметил лиловые синяки на скуле и у края глаза. Я знаю, что обошелся с ней вчера грубо, но я никогда в жизни не бил женщин. Среди пиратов это, пожалуй, в порядке вещей, но я считаю подобное проявление насилия грубым и далеко не элегантным.

— Что это? — спрашиваю я, приглядываясь к ней. — Что у тебя с лицом?

Она шевелит челюстью и избегает моего взгляда.

— Должно быть, ночью она ударилась лицом о прутья, — говорит принц, и я сразу понимаю, что это сделал он. В животе шевелится неприятный укол вины — чувство, которое с годами посещает меня все реже и реже.

— Она у нас жутко неуклюжая, — добавляет он уже более злобным тоном. — Прямо как грациозный новорожденный жеребенок.

Меньше всего мне хочется или требуется усложнять дело и лезть в их семейные неурядицы, и все же какая-то часть меня подсказывает, что принцессу нужно ненадолго увести. Стоит разобраться в этом получше, ведь если этот ничтожный принц представляет для нее хоть какую-то опасность, я рискую потерять ценный актив.

— Я сейчас открою дверь, — говорю я, доставая ключи. — Если кто-нибудь из вас попытается сделать хоть движение, я снесу вам голову. Понятно?

Я проворачиваю замок, распахиваю дверь и тут же наклоняюсь, чтобы схватить принцессу за руку. Пока я вытягиваю её наверх, принц, как я и ожидал, бросается к выходу. В мгновение ока я прижимаю принцессу к своему боку, а свободной рукой выхватываю из ножен кинжал и отталкиваю принца назад. Я прижимаю его спиной к прутьям решетки, уперев кончик лезвия прямо ему в подбородок.

— Я же предупреждал, что снесу голову, — грубо бросаю я, наклоняясь ближе, чтобы он разглядел безумие в моих глазах. — Могу сначала пару кусочков лица отрезать. С вашей-то благородной королевской выучкой вы выйдете чертовски аппетитной закуской.

Он рычит на меня жалким, скулящим звуком. Я отталкиваю его и быстро вытаскиваю принцессу из клетки на пол, после чего захлопываю и запирает дверь. Эрик бросается на дверь, но уже поздно.

— Я вернусь позже, — бросаю я ему, снова поднимая принцессу на ноги. — Если будешь вести себя хорошо, я, пожалуй, принесу тебе воды. Может, даже чистой.

Я вывожу её из комнаты, оставляя дверь открытой. Если кому-то из членов команды вздумаетя немного поизмываться над принцем, я закрою на это глаза.

— Куда ты меня ведешь? — нетерпеливо спрашивает принцесса.

— А, она снова заговорила, — отвечаю я, увлекая её к лестнице. — Сначала мы вдохнем свежего воздуха, а я спрошу команду, не они ли приложили руку к твоему фингалу.

Я бросаю взгляд на неё, но она плотно сжимает губы и отворачивается так, чтобы волосы упали на глаз.

— Разве что, — продолжаю я, — ты хочешь сказать, что это сделал твой муж.

Я знаю, что никто из моих матросов не стал бы обращаться с ней так грубо (кроме Стерлинга, но от его ударов остаются совсем другие увечья), но мне хочется услышать из её уст признание, что это был принц Эрик.

Она по-прежнему молчит, пока я тащу её наверх, через главную палубу, где у бака уже начинают шевелиться проснувшиеся матросы, а из камбуза доносится аппетитный запах свежего кофе. Принцесса издает одобрительный звук, похожий на стон, от которого мой член судорожно подергивается, и я соображаю, что кофе вполне можно использовать как рычаг влияния на неё. Отложив эту мысль на потом, я продолжаю вести её на шканцы.

Солнце яркое, хотя в воздухе висит легкая дымка, немного смягчая его жар. Несмотря на то что все мы провели годы на этом корабле и многих других, солнце не перестает быть раздражающей помехой. В утренней спешке я забыл шляпу, поэтому жмурюсь от света, выводя принцессу на шканцы к рулевому.

— Принцесса, позвольте представить вам Коннера Бенедикта, нашего боцмана. Впрочем, вы можете звать его Безумные Глаза.

Безумные Глаза смотрит на неё и так широко таращит глаза, что вокруг зрачков остаются лишь одни белки, полностью оправдывая своё прозвище. — Рад знакомству, принцесса.

Она сглатывает.

— Здравствуйте, — неуверенно произносит она, больше похожее на приветствие, чем на вопрос.

— Симпатичная девчонка, — говорит он, оглядывая её с ног до головы, при этом его взгляд задерживается на её груди. Её платье всё ещё влажное после вчерашнего заплыва, а волосы растрепанны, но её природная красота всё равно заметна даже при дневном свете. Как и синяк на лице, который Безумные Глаза тут же замечает. — Ты что, приложил её, капитан?

Я качаю головой.

— Мне как раз интересно, не знаешь ли ты, кто это сделал.

— Не припомню никого, кто бы шастал внизу у камер.

— Даже Стерлинг?

Он кивает в сторону бака.

— Стерлинг всю ночь торчал на носу, что-то бормоча и жалуясь на то да сё. У этого парня вечно полно претензий к тебе.

Я издаю рычание, переводя взгляд на Стерлинга, стоящего на носу корабля, — его лысая голова ярко блестит на солнце. Я знаю, что солнце досаждает ему так же, как и всем нам, но он считает себя крутым парнем именно потому, что никогда не покрывает голову.

— Ну, пусть жалуется сколько влезет, для этого ублюдка ничего не изменится. — Я притягиваю принцессу ближе, так что её лицо оказывается всего в нескольких дюймах от моего. Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами. — Так ты скажешь мне, кто распустил руки?

— Какая тебе разница? Я твоя пленница, — почти выплевывает она.

— Вот в том-то и дело, малышка. Я беспокоюсь вовсе не из доброты душевной, ибо доброты в моём сердце нет и в помине. Но теперь ты — ценный груз, дорогой, как золото. Если тебя бьёт собственный муж, мне нужно это знать. Два месяца в клетке с таким типом — это чертовски долгий срок.

Её чёрные брови взлетают вверх.

— Два месяца? Это невозможно. Я знаю, что путь через Тихий океан в Новую Испанию занимает по меньшей мере четыре месяца. Мой муж дружен с инфантом Фердинандом. Он вечно болтает о тех испанских галеонах, что пересекают океан.

— Ах, испанский инфант. Какая пустая трата воздуха этот малый. Вполне в духе твоего мужа — водиться с подобными типами.

— Ты не ответил на мой вопрос, — произносит она, а Безумные Глаза с усмешкой посмеивается над её дерзостью.

— А что, если я скажу тебе, что в этих парусах задействована магия? Что тогда скажешь?

Она поднимает глаза на надутые ветром паруса, затем оглядывается по сторонам, и её взгляд останавливается на проплывающих мимо островах.

— Для корабля мы движемся чертовски быстро. Сколько узлов?

Я втайне впечатлён её морскими познаниями, хотя подспудно ожидал встретить женщину из тех, что забиваются в каюту на время любого путешествия и отроду не слышали морского жаргона.

— Десять узлов, — сообщаю я.

Она качает головой.

— Даже самый быстрый корабль королевского флота не способен на такую скорость.

— Но ты раньше никогда не бывала на «Ночном ветре».

— Я слышала об этом.

— Очень немногие побывали на борту этого судна и остались в живых, чтобы рассказать о его скорости или о других вещах. Но веришь нет, именно так быстро она и ходит. Ветер дует у нас даже в самом центре штилевой зоны. Когда мы пересекаем Тихий океан, мы идем напрямую. Незачем подниматься к Японии и оттуда к колониям, если можно направиться прямо в Новую Испанию. Есть шанс, что мы доберемся до Акапулько раньше, чем придет весть от твоего свекра, но неважно, дорогая. Я человек очень терпеливый.

Она по-прежнему скептична, как и положено. Скажи о магии любому сухопутному жителю, и он тут же отмахнется, посчитав тебя безумцем. Только морской народ более открыт к рассказам о странном и мистическом.

Затем её лицо меняется, на мгновение принимая хитрое выражение. Но словами она этого не высказывает, оставляя меня в недоумении.

— Рамзи, — говорит Круз, поднимаясь на палубу. — Удалось поспать?

— Достаточно, — отвечаю я и поворачиваю к нему принцессу. — Судя по её виду, ей поспать не удалось. Не знаешь никого в команде, кто мог бы приложить её?

Круз оценивающе смотрит на неё, надевая шляпу.

— Понятия не имею. Наверное, её муж, нет?

— Я тоже так думаю, — говорю я и увожу принцессу от штурвала, пока Круз сменяет боцмана на вахте. — Возможно, в моих покоях тебе будет безопаснее за решеткой?

Она моргает.

— Зачем у тебя в каюте клетка?

Хороший вопрос.

— Скажем так, я люблю коллекционировать красивые вещи. Ты отлично подходишь по всем статьям, малышка. Иди взгляни сама.

Я веду ее на главную палубу, в свои покои на корме корабля. Разумеется, под стать капитану это самая просторная комната на борту: моя кровать задвинута в угол, а остальное пространство занимает огромная библиотека с полкой за полкой книг и других диковин, собранных за время моих путешествий. Витражные окна тянутся вдоль всей каюты, дверь ведет на балкон, а посередине стоит большой стол для совещаний экипажа или для тех случаев, когда мне хочется выпить в одиночестве.

И в углу стоит человеческая клетка.

— Уверен, она не так хороша, как твои покои на королевском корабле, — говорю я ей. — Но мне вполне хватает.

Я отпускаю её руку, и она кажется настолько зачарованной книгами и диковинами на полках, что полностью игнорирует мою коллекцию оружия сбоку. Или, может быть, она именно этого и хочет мне показать.

— Я никогда не видела столько книг, — с трепетом произносит она, оглядываясь по сторонам.

— Сомневаюсь. Наверняка у короля и королевы в дворцах библиотекам нет счета.

Она бросает на меня кривую усмешку.

— Те книги не в счет. Они нечитаемы. — Она медленно прохаживается, проводя пальцами по корешкам из ткани и кожи. — Это настоящие книги. Такие, в которых рассказывается история, а не чьё-то скучное генеалогическое древо.

Я скрещиваю руки на груди.

— Рад, что ты впечатлена.

От этих слов её черты грубеют. Странно, но от этого выражения она становится ещё красивее.

— Я впечатлена лишь потому, что ты пират, — бросает она.

— И ты думаешь, что все мы — неграмотные тупицы?

— Да, — отвечает она.

— Справедливо. И, пожалуй, это верно для большинства разбойников, с которыми тебе доводилось встречаться, но экипаж «Ночного ветра» куда умнее, чем ты привыкла думать.

Скептицизм не сходит с её лица.

— Если ты считаешь умом достоинство мужчины, у которого в комнате стоит клетка, ты ещё более сдвинутый, чем я думала.

Я усмехаюсь и подхожу к окнам, выглядывая наружу.

— Дорогая, на этом корабле все до единого с катушек съехали, сама увидишь. Не зря же нас порой называют Дьявольским Братством за…

Но не успеваю я закончить фразу, как понимаю, какую оплошность совершил. Я слышу, как из ножен со скрежетом извлекают клинок — и нет сомнений, что острие направлено прямо на меня.