ГЛАВА 31

Рамзи

— Тебе снится кошмар, — произносит низкий голос, пробиваясь сквозь темную бездну моего разума.

Мои глаза резко открываются, и кошмар рассеивается, хотя ощущения остаются осевшими в груди черной смолой, просачиваясь в вены захватническим ужасом.

Я смотрю в угол комнаты туда, где в клетке сидит Нерисса — ее глаза горят в темноте маяками, уставившись прямо на меня. Кожа на моем затылке покрывается мурашками.

Я откашливаюсь.

— Прости, что тебе пришлось это увидеть.

— Ммм, — мурлычет она. — Дело не только в том, что я увидела это, я пережила это. Я была в твоем сне вместе с тобой, в роли тебя.

Я пытаюсь вспомнить, но не могу вызвать в памяти ее образ там. Я вообще ничего не могу вспомнить из этого сна, но знаю, что он был прежним, как всегда. Единственный вопрос: о Хиле ли я видел сон? Или о Марен?

— Ты обычно так делаешь? — рассеянно спрашиваю я, опуская ноги с кровати. — Вторгаешься в чужие мысли?

Она усмехается.

— Я не вторгалась, Кости, если только это не крайняя необходимость. Я оказалась в твоем сне независимо от того, хотела я этого или нет. От тебя исходит притяжение, как и от всех твоих сородичей. Ваши разумы могут затягивать меня внутрь, подобно тому, как ты иногда заглядываешь внутрь чужих мыслей. — Она делает паузу, и в лунном свете, льющемся из окна, она улыбается, и ее зубы сияют. — Я видела мою сестру в твоем сне. Я видела одного из ее кракенов.

Я сглатываю с тревожностью.

— Кто твоя сестра?

— Эдония.

Мне кажется, будто весь воздух выкачали из комнаты.

— Ты сестра Эдонии?

Она медленно кивает один раз.

— Ты знала о Венле?

Еще один медленный кивок.

— Венла была твоей женой. Она также приходилась мне единоутробной сестрой. Я любила Венлу, — говорит она, обвивая пальцами прутья клетки. — Мне было больно, что она умерла. Будь она полнокровной морской ведьмой, она бы выжила.

Мне кажется, это должно быть каким-то фокусом.

— Я тебе не верю, — говорю я сквозь жесткий выдох.

— Тебе и не обязательно, — отвечает она. — Но спроси себя, почему я здесь.

— Я спрашивал. Я спрашивал тебя, а ты продолжаешь говорить, что это судьба.

— Это судьба. И тебе не нужно верить мне или верить в нее, но судьба верит в тебя. Во всех вас.

Я провожу руками по лицу. Чувствую, что она уже залезает мне в голову. Ведьмам нельзя доверять, и Венла была единственным исключением из правил.

— Мне нужно подышать свежим воздухом, — говорю я ей, покидая комнату. Я не могу запереть ее за собой, потому что кто-то — а под «кем-то» я имею в виду Марен — в какой-то момент снес замок мушкетным выстрелом, но я надеюсь, что магия продолжит удерживать ее в клетке.

Я поднимаюсь на верхнюю палубу, и мое сердце сразу же успокаивается, дыхание возвращается в норму. Несмотря на луну и звезды, небо огромное и темное, а вдали к нам приближаются низкие тучи. Здесь наверху тоже тихо, слышен лишь тихий шепот Реми и Хорса у штурвала, несущих ночную вахту — сонных стражников. Размеренный гул ветра в парусах и плеск волн — это единственные другие звуки.

Я вздыхаю и смотрю на небо, чувствуя себя невероятно беспомощным. Это чувство мне не свойственно, более того, оно редкое. Но я чувствую, что теперь в моей жизни появились трудности, которых раньше не было, и я не уверен, чем в итоге всё закончится. После смерти Венлы, но особенно после смерти Хилы, я лишился одного из своих главных качеств — позитивного настроя. В прежние времена я всегда был оптимистом и верил, что всё образумится. Даже после смерти отца я все еще верил, что в конце концов всё будет хорошо, если просто продолжать идти вперед.

Но потом умерла Венла, и я начал терять часть этой веры. Было несправедливо, что она умерла вскоре после моего отца, что мне пришлось справляться с тем и с другим.

Затем умерла Хилла, и я полностью потерял веру во вселенную. Я утратил способность надеяться, что все будет хорошо, потому что теперь знаю: никаких гарантий нет. Жизнь не делает скидок только потому, что тебя уже вбили в грязь. Она не дает тебе вздохнуть лишь потому, что ты и так тонешь. В ней нет ни капли милосердия. Я бессмертен, но даже мне не удается избежать смерти. Порой она повсюду вокруг меня.

Однако последние несколько лет я наконец-то чувствовал возвращение к прежнему себе.

Но теперь… теперь…

Я тяжело выдыхаю, вглядываясь в звезды в поисках ответов, и тогда…

Я нахожу их.

Высоко на вороньем гнезде у самого верха бизань-мачты стоит женщина, обрамленная бесчисленными звездами, и ее иссиня-черная пряди растворяются в ночном небе.

— Марен, — шепчу я, гадая, какого черта она забыла на самой верфе. Судя по тому, как близко она стоит к краю площадки в ста футах над землей, она вот-вот сорвется навстречу своей неминуемой смерти.

Я подбегаю к мачте и начинаю карабкаться по канатам, ведущим наверх, веревки раскачиваются подо мной, пока я пытаюсь преодолеть сто футов как можно быстрее.

Наконец я достигаю вершины, и ветер хлещет мне по лицу.

— Марен, — произношу я, подтягиваясь на платформу.

Она резко оборачивается ко мне, едва не перевалившись назад через низкое ограждение, и я стремительно бросаюсь вперед, притягивая ее обратно.

— Что ты творишь? — шепчу я, обхватывая ее за талию и прижимая к себе так, чтобы между нами не оставалось ни единого зазора. Она одета лишь в сорочку, ее черные волосы развеваются на плечах, а глаза широко раскрыты от испуга.

— Я не могла уснуть и всегда хотела забраться сюда, — тихо говорит она. — Прости.

Я сглатываю ком в горле, всматриваясь в ее лицо.

— Нет. Не извиняйся. Ты просто меня напугала, вот и всё.

— Ты думал, я собираюсь прыгнуть? — спрашивает она, и ее взгляд на мгновение задерживается на моих губах.

Я слабо улыбаюсь, но эта улыбка не приносит успокоения.

— Я видел тебя с тем осколком стекла на днях и… думаю, вспоминаю то, как мы встретились.

— Когда я врезала тебе по лицу.

— Когда я спас тебя.

Она отводит взгляд с кривой ухмылкой.

— Ты меня не спасал.

— Ты тонула, — напоминаю я, и моя хватка на ее талии становится крепче, одна ладонь распластывается по ее спине, прижимая к себе так, будто отпустить ее сейчас — значит потерять навсегда.

— Ты тонула и даже не пыталась с этим бороться, — добавляю я. — И я не виню тебя за это. Все те издевательства, через которые тебе пришлось пройти, сожаления, что до сих пор отравляют тебя. От этого женщина может сойти с ума. От этого кто угодно сойдет с ума.

— Разве что, — медленно произносит она, показывая краешек розового язычка, чтобы облизать губы, — разве что теперь я и впрямь сошла с ума. — Она бросает на меня взгляд из-под ресниц, полный дикой решимости. — Разве нет? Что есть безумие, если не ярость? Если не чудовище?

Не выпуская ее талию из крепкой хватки, я подношу ладонь к ее щеке, чашечкой охватывая лицо. От моего прикосновения ее глаза закрываются, а грудь вздымается от дыхания.

— Тогда, пожалуй, мы оба безумны, если безумие и чудовища — это одно и то же, — шепчу я. — Но мы можем сойти с ума вместе. Мы можем утонуть в нашем безумии вдвоем.

Ее горло вздрагивает, когда она сглатывает слюну, и я подаюсь вперед, касаясь кончиком носа ее носа. Я чувствую, как жар ее губ притягивает жар моих. Где-то вдали гремит гром, и от наэлектризованного воздуха волоски на моих руках встают дыбом.

— Иногда… — шепчет она. — Иногда мне кажется, будто я рассыпаюсь на части. Сначала медленно, а потом разом.

— Ты не рассыпаешься, дорогая, — говорю я, произнося слова так близко, что мои губы касаются ее губ. — Ты просто встаешь на свое место.

— И это место — рядом с тобой? — спрашивает она, и ее рот движется напротив моего, едва ли это можно назвать поцелуем.

— А как ты думаешь? — отвечаю я, а затем сокращаю оставшееся расстояние. Я целую ее жестко, глубоко, целую с чувством полного обладания. Мой язык скользит по ее языку, ее рот раскрывается шире, впуская меня, а руки удерживают ее на месте, держат прямо здесь, со мной, и этот поцелуй сближает нас так интимно, что это не уступает близости тел, а может, даже превосходит ее.

Ее руки взметнулись вверх по моим плечам, вцепляясь в них, и мое сердце снова делает кувырок, соперничая за внимание с зародившимся желанием.

Я на мгновение отстраняюсь, пытаясь выровнять дыхание и упорядочить мысли, и прижимаюсь лбом к ее лбу, остужаемому ночной прохладой.

— Я так давно ни к кому ничего подобного не чувствовал, — бормочу я, потому что эмоции переполняют меня и их уже невозможно держать взаперти.

— Не чувствовал чего? — спрашивает она, и ее голос звучит сбивчиво, хрипло, с надеждой.

— Как будто ты — луна, а я — приливы, и каждая мысль, каждая потребность, каждое желание тянутся к тебе, Марен, — смеюсь я про себя. — Ты права, это безумие, я тону, и мне плевать.

На этот раз она целует меня сама, ее руки скользят по моей спине, прижимая меня ближе, мой член упирается ей в бедро, а тонкая сорочка не дает никакой защиты от моего обжигающего жара.

Сдавленно рыча, я наклоняюсь, задира ее сорочку до самой талии, так что снизу она остается совершенно нагой, а затем подхватываю ее на руки и отрываю от перил, прижимая спиной к мачте, возвышающейся посреди площадки.

— Позволь мне утонуть в тебе, ладно? — бросаю я, прежде чем нырнуть между ее бедер, прижимая ее тело к мачте.

Она выкрикивает имя, когда мои губы и язык находят ее лоно, и я начинаю жадно пожирать ее, наслаждаясь ее вкусом — терпким тоником морской воды. Гром громыхает снова, на этот раз ближе, но единственная молния, которую я чувствую, — это то, как ее теплая, скользкая кожа тает на моем языке, посылая разряды острой нужды прямо в мой член.

— Рамзи, — выдыхает она сквозь сдавленный стон, ее пальцы вцепляются в мои распущенные волосы, а бедра сужаются вокруг моей головы. Я продолжаю ласкать ее, дразня там, где она горячая и набухшая, круг за кругом совершая жесткие движения языком, а затем скользя туда, где она до боли влажная, и проталкивая язык внутрь. Я трахаю ее так — дико, грязно и необузданно, — пока у меня не начинает болеть челюсть, а она не начинает напрягаться подо мной.

Гром гремит еще ближе, и вот она срывается, натяжение внутри нее лопается, как хлыст. Она сжимается вокруг моего языка, ее ноги повторяют то же движение вокруг моего лица, и она бешено выгибается навстречу мне, а ее крики тонут в усиливающемся ветре. Ее руки дергают меня за волосы, втягивая еще глубже в нее, и когда ее конечности начинают дрожать, а мои чувства затапливает ее вкус и запах, я выпрямляюсь.

Одним быстрым движением я освобождаю член, а затем, удерживая ее на месте, с силой вхожу в нее. Она настолько чертовски тугая, что у меня закатываются глаза, дыхание застревает в груди, а тело натягивается струной.

— Боги, — хрипло шепчет она, и я чувствую себя богом оттого, как глубоко нахожусь внутри нее, оттого, что могу заставить ее смотреть на меня так, будто я достоин поклонения.

Я чувствую первую каплю дождя, упавшую мне на шею, ветер начинает усиливаться, растрепывая наши волосы и раздувая мою рубашку. Кажется, стихия пытается не отставать от нашей дикости.

Я прижимаю ее к мачте, закинув ее ногу себе на бедро, и одна моя рука скользит вниз, к ее клитору, который наверняка все еще безумно чувствителен. Но она лишь стонет и начинает подавать бедра при каждом моем толчке, ее губы касаются моей шеи — она целует меня, кусает, облизывает. Порыв ветра становится непрерывным, словно невидимые руки подхватывают нас сзади и толкают навстречу друг другу.

— Ты все еще принадлежишь мне, — хрипло шепчу я ей на ухо, и мой член сидит в ней так глубоко, что кажется, будто она обхватывает меня перчаткой, которая сидит чуточку тесновато. — Ты всегда будешь моей.

— Это еще предстоит выяснить, — отвечает она, а затем впивается зубами в мочку моего уха, вырывая из моей груди низкий, утробный рокот.

С рычанием я опускаюсь ниже и хватаю ее за бедро, как раз там, где красуется мое клеймо.

— Желаешь убедиться? Вот же оно, дорогая, — бросаю я, прежде чем совершить мощный толчок бедрами, чувствуя себя диким и неумолимым, проникая всё глубже туда, где она горячая и влажная, тугая, податливая и принадлежащая мне так крепко, как никогда прежде в ее жизни.

Вспышка молнии рассекает небо, за ней следует оглушительный раскат грома, и она резко выкрикивает имя, когда я начинаю водить большим пальцем по ее клитору, подстраиваясь под бешеный ритм моих бедер.

Дождь льет всё сильнее, хлещет по нам, и она запрокидывает голову к небу, приоткрывая рот в жадном стоне. Я действую быстрее, глубже, яростнее, чем когда-либо прежде, и чувствуя, как она сжимается вокруг меня, а по венам разливается наслаждение, я понимаю: вот где мое место — тонуть в этом безумии вместе с ней. Два чудовища, нашедшие свои души друг в друге.

Для меня уже поздно, думаю я, погружаясь в нее до самого упора; одна моя рука теперь обхватывает ее грудь, стягивая вырез сорочки вниз, чтобы я мог захватить ее сосок губами. Я больше не могу притворяться, будто она — не то, чего я хочу, и не то, чего желал всегда.

Она издает еще один глубокий стон, и где-то на задворках сознания проносится мысль, что прямо там, внизу, на палубе, в ста футах от нас, находится команда. Они могут слышать нас, смотреть наверх, а может, мы просто растворились в шуме грозы, ветра и ливня. Как бы то ни было, сейчас я не способен об этом беспокоиться. Всё, чего я хочу, — это сорваться в экстаз на двоих.

Буря приводит меня в исступление, и я толкаюсь всё сильнее и быстрее, а ее влажный жар обвивает меня, словно бархат. Я чувствую, как поднимается оргазм, и издаю низкий, глубокий рык, когда удовольствие захлестывает меня с головой, а разрядка накатывает с яростной интенсивностью. Я вбиваю ее в мачту так сильно, что, кажется, под нами содрогается весь корабль.

— Марен, — выкрикиваю я сквозь дрожащий выдох, и чувствую, как ее тело содрогается в ответном оргазме, с ее губ срываются бессвязные звуки, а сама она вцепляется в меня так, будто никогда не отпустит.

Я оседаю на нее, тяжело дыша и дрожа от переполняющих эмоций, совершенно удовлетворенный, но безумно взволнованный. Мы еще долго остаемся в этом объятии, а проливной дождь смывает с нас всё лишнее, очищая нас; мой член все еще покоится глубоко внутри нее. Мне не хочется разрывать эту связь. Мне хочется оставаться частью нее.

— Рамзи, — шепчет она, и я поднимаю голову от мачты, встречаясь с ней взглядом. Дождь ручьями стекает по ее лицу. — Разве гроза — это самое безопасное место во время бури?

Я смеюсь, всё еще пытаясь отдышаться.

— Пожалуй, нет. — Я наклоняюсь и быстро, но страстно целую ее в губы. — Но я готов поспорить, оно того стоило, верно?

Она одаряет меня едва заметной, довольной улыбкой, соглашаясь с моими словами.

Я осторожно выхожу из нее, беру на руки и бережно опускаю на деревянную платформу. Ее сорочка полностью промокла и стала прозрачной, сквозь нее отчетливо виднеются затвердевшие сопки сосков, и неудивительно, что я снова возбуждаюсь, даже пока застегиваю штаны.

Она замечает это, и ее темная бровь взлетает вверх.

— Уже снова готов? — спрашивает она.

— Разве ты не видишь, как аппетитно ты выглядишь? — говорю я, поднося ее руку к губам и целуя тыльную сторону ладони. — От вида тебя мокрой во мне разгорается настоящий пожар.

Она сияет от этих слов и снова запрокидывает голову к дождю, раскинув руки. — Мне это было нужно.

— Ты о дожде или обо мне? — спрашиваю я.

Ее глаза игриво порхают.

— Обо всем. Мне нужно было и то, и другое.

— Тогда, пожалуй, мы могли бы обсохнуть в наших каютах, — предлагаю я.

Радость на ее лице мгновенно исчезает.

— Только не в твоей каюте. Там сидит морская ведьма.

— Ах да, — вспоминаю я о Нериссе. Мне даже думать не хочется о ней и обо всем том, что она наговорила перед моим уходом. — Что ж, твоя каюта тесновата, но, возможно, ты не откажешься от компании.

Однако я замечаю, что при упоминании Нериссы ее осанка выпрямляется, а лицо становится более замкнутым. Мне не нравится этот ее взгляд. Я хочу, чтобы ее лицо снова озаряла та радостная, ничем не сдерживаемая улыбка.

— Я лучше сплю одна, — произносит она, слегка приподнимая подбородок.

Я изучаю ее пару секунд, пытаясь разгадать смену настроения. Я знаю, что она ненавидит морских ведьм, и на то есть веские причины, а уж Нериссу она возненавидит еще сильнее, если узнает, что та — сестра Эдонии. Я решу пока придержать эту информацию при себе, тем более что подозреваю, будто Нерисса лжет.

— Как бы ты ни спала, — говорю я, — я провожу тебя до каюты, хочешь ты того или нет.

Она ворчит в ответ, поворачивается и, прежде чем я успеваю предложить помощь, ловко карабкается вниз по веревочной лестнице так, будто проделывала это сотни раз прежде. Я смотрю на нее секунду, убеждаясь, что она в порядке, а затем спускаюсь следом.

К тому моменту, как мои ноги касаются палубы, она уже направляется к лестнице вниз. Проходя мимо Реми и Хорса у штурвала, которые хихикают и отпускают ободрительные шуточки, я лишь киваю им с видом полного начальственного достоинства. Мне ни к чему, чтобы завтра они обсуждали это со всей командой.

Я быстро следую за Марен вниз по лестнице на главную палубу, и она уже собирается шмыгнуть в свою каюту, когда я протягиваю руку и хватаю ее за локоть.

— Уверен, что не хочешь моей компании этой ночью? — понизив голос, спрашиваю я.

Она одаряет меня быстрой улыбкой.

— Кажется, я уже получила всё, что мне было нужно.

Затем она открывает дверь и захлопывает ее прямо перед моим носом.