ГЛАВА 32

Марен

— Где Рамзи? — спрашиваю я у Сэм, прикрывая глаза ладонью и оглядывая верхнюю палубу. До заката еще несколько часов, солнце низко клонится к горизонту, но все еще палит вовсю. За последние несколько недель я загорела больше, чем за всю свою жизнь, и это начинает сказываться на коже: веснушки темнеют, а бледность сменяется легким золотистым оттенком. Больше не нужно прятаться под зонтиками от солнца или тревожиться из-за королевских требований оставаться как можно более бледной и безупречной — я наслаждаюсь этими переменами во внешности.

— Кости должен читать мальчикам, — отвечает она, играя на скамье в нарды с Крузом, также известным как Исаак. — Он будет в моей каюте.

Я киваю и направляюсь к лестнице.

Прошла примерно неделя с тех пор, как мы с Рамзи предались страсти в вороньем гнезде. С тех пор я слегка избегала его, пытаясь привести мысли в порядок. Чувствую, как его слова начинают разрушать выстроенную мной защиту, они угрожают подорвать мою самостоятельность, и по мере того, как мы продолжаем пересекать океан, все становится лишь сложнее.

С того самого момента, как много лет назад я ступила на сушу, я знала, что совершила ошибку, и с тех пор пыталась найти способ ее исправить. Я была в ловушке, но все еще лелеяла мечты о возвращении домой, в морские глубины. Когда меня похитил Рамзи, эти мечты начали обретать реальные очертания. Это больше не было несбыточной тоской, ведь теперь у меня появилась надежда. Возвращение к истинной себе и своей прежней жизни оказалось на расстоянии вытянутой руки.

Но хотя Рамзи подарил мне эту возможность, он же — причина того, почему все вдруг стало настолько сложным.

Потому что я не хочу расставаться с ним, но при этом не создана для его мира. Мое место там, где я родилась. И если нам суждено расстаться в конце пути, какой смысл испытывать то, что я чувствую?

Ведь я что-то чувствую. Нет, не просто что-то. Я чувствую всё. Со всех сторон, и это озаряет тьму внутри меня, дарит совершенно иную надежду, заставляя верить, что все мои сожаления стоили того, если в итоге привели к нему. Когда я смотрю на него сейчас, внутри все начинает ныть от постоянной тоски и жажды — даже тогда, когда он стоит прямо передо мной. Я чувствую себя связанной с ним так, что сама не понимаю, и дело здесь вовсе не в его метке.

Кажется, я уже сама пометила его.

Я боюсь, что мое сердце уже считает его моим.

И теперь он открывается мне, а я тону в его словах, в нашей безумной страсти, в том, как он заставляет меня чувствовать, но в его комнате сидит ведьма. И в конце концов мне придется сказать «прощай». И мы не сможем быть вместе по-настоящему. И все же, все же, все же…

Впрочем, я больше не хочу избегать его. Если в конце концов я покину его мир ради того, которому принадлежу, это значит, что у нас осталось совсем немного совместного времени. Я могла бы и дальше держаться на расстоянии, как делала все эти дни, лишь кивая ему на палубе и отводя глаза, когда он слишком долго смотрит на меня. Но тогда я не проведу оставшееся время так, как должна.

Теперь я знаю: как ни крути, но будь я с ним или нет, сказать «прощай» будет больно — это рассечет меня ровно пополам. Я не могу притворяться, будто это не так.

Поэтому теперь я хочу использовать всё оставшееся время. Здесь, в открытом море, среди этих чудесных спокойных дней, когда жизнь течет легко, а команда вернулась к привычному ритму, мы преодолеваем немалые расстояния, и я знаю, что мы уже близко к суше — со дня на день должны показаться береги Новой Испании.

Путешествие подходит к концу.

Я спускаюсь по лестнице и останавливаюсь у двери капитанской каюты. Если он в каюте Сэм с мальчиками, значит, его покои должны быть пусты, а я как раз собиралась снова поговорить с Нериссой.

Я открываю дверь, оглядываюсь, чтобы убедиться, что никто за мной не наблюдает, и шагаю внутрь.

Нерисса стоит, прислонившись к прутьям клетки, и смотрит на меня спокойным взглядом — так, будто ждала моего появления.

— Я уж думала, когда же ты вернешься, — произносит она тихим голосом. — Начинала переживать, вдруг у тебя и вовсе нет совести.

Я подхожу к ней и смотрю на повязку у нее на шее. Укол совести отзывается во мне так, словно только этого и ждали.

— Ты решила, что я такая же, как эти кровопийцы, — продолжает она. — Хотя я всего лишь человек. Ну, ведьма, но все же человек. И кровь у меня течет та же, что у людей, пусть она и зеленого цвета.

— Ждешь, что я стану извиняться? — холодно бросаю я.

Она ухмыляется. В своей неземной красоте она и впрямь хороша.

— Нет, пожалуй, нет. Хотя, возможно, ты извинишься, когда поймешь, что я вовсе не желаю тебе зла, Марен. Я здесь для того, чтобы исполнить все твои заветные мечты.

— С какой стати? — с подозрением спрашиваю я.

— Я прекрасно знаю, как ты заполучила свои ноги, — говорит она. — Видишь ли, моя сестра рассказала мне, как именно она тебя обманула.

Мои глаза широко раскрываются.

— Твоя сестра — Эдония?

Она кидает одобрительный кивок, ее челюсть напрягается.

— Она самая. К сожалению.

Я удивленно моргаю.

— К сожалению?

— Мы не близки. Никогда не были. Куда ближе я была со своей сестрой Венлой. — Она замечает понимающее выражение на моем лице. — О, это имя тебе знакомо. Кости рассказывал о ней? Что ж, тем лучше, это сэкономит нам время.

— Твоя сестра была женой Рамзи?

— Сводная сестра, — поправляет она. — Когда она умерла, это было все равно что лишиться части собственной души. А когда погибла Хила — и подавно. Это моя племянница, самое близкое к собственному ребенку существо, которое у меня когда-либо будет. Я наблюдала за ней издалека, оберегала ее и никак не думала, что Эдония способна сотворить такое со своим кракеном. Именно тогда я поняла, что ее жажда зла не знает никаких границ.

Звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой. Я ни на секунду не могу поверить, что Нерисса не ладит со своей сестрой. Ей нельзя доверять. Ни одной морской ведьме нельзя.

— Теперь я хочу того же, чего и ты, — продолжает она.

— А именно?

— Справедливости.

— Для кого?

— Для Хиллы. Для тебя.

Я смотрю на нее с горькой усмешкой.

— Для меня? Тебе до меня нет никакого дела. Ты меня совсем не знаешь.

— Но я знаю, что с тобой сотворили. Если я смогу вернуть книгу у Эдонии, я сумею обратить заклинание вспять.

— Я и так собиралась заставить ее это сделать, — скрещиваю я руки на груди.

Она смеется.

— И ты думаешь, она согласится? О небеса, моя маленькая сирена. Если Эдония увидит тебя снова, она убьет тебя. Ты не можешь верить ей ни в чем, ты ведь должна это понимать. Она убьет тебя лишь за дерзость обратиться к ней с такой просьбой.

— Эдония использовала для заклинания книгу Венлы? — спрашиваю я.

Она кивает.

Я мысленно возвращаюсь в прошлое. Хотя я прокручивала этот момент в голове бесчисленное количество раз, хотя я до сих пор чувствую тот нож, прошедший сквозь мой язык, порой всё это кажется туманным сном.

— Некоторые мужчины устойчивы к чарам ведьм, — медленно произношу я. — Именно так она сказала, когда я спросила, зачем ей понадобился мой язык, моя песня сирены.

— Мужчины вроде Кости. Она думает, что песня сирены может заманить его в ловушку, хотя я подозреваю, что это не сработает. Но это не имеет значения. Эдония ненавидит его.

— Начинаю думать, что его ненавидят вообще все, — бормочу я под нос.

— Трудно не наживать врагов, когда ты пират, особенно если ты из бессмертной кровососущей разновидности.

— То же самое можно сказать и о ведьмах, — напоминаю я.

— И о сиренах, — парирует она, одаряя меня довольным взглядом. — Видишь ли, все мы воюем друг с другом, но на самом деле мы невероятно похожи. Разные виды чудовищ, объединенные тем, что все мы — изгои этого мира.

— Так что же тебе от меня нужно?

— Я хочу, чтобы ты помогла мне совершить месть, — понижает голос она. — Когда придет время — а ты поймешь, когда оно придет, — я хочу, чтобы ты освободила меня. Я могу решить все проблемы разом. Я могу восстановить справедливость и исправить все причиненные злодеяния.

Я хмурюсь, глядя на ее самоуверенность.

— Ты же понимаешь, что я тебе не доверяю?

— Я знаю, что не доверяешь, — улыбается она. — Но я молюсь, чтобы со временем это изменилось. Прежде чем станет слишком поздно. Я видела нашу судьбу, Марен. Я видела ее, и да помогут нам всем боги, если она окажется еще мрачнее, чем кажется.

Мне хочется спросить, что именно она видела, но я чувствую, что это лишь собьет меня с толку.

Я киваю ей и выхожу, закрывая за собой дверь каюты. Отойдя подавно, я делаю глубокий вдох и пытаюсь выбросить из головы этот разговор. Мне хочется верить ей — очень хочется, ведь доверие означает надежду, — но я не могу поддаваться на ее уловки. Если она сестра Эдонии, то наверняка такая же изворотливая.

Хотя мне хотелось поговорить с Рамзи, я не хочу прерывать его занятия с мальчиками. И все же мне чертовски любопытно, и мои ноги сами несут меня к каюте Сэм и Тейна. Дверь приоткрыта, изнутри доносится лишь шуршание карандашей. Я чуть толкаю ее и заглядываю внутрь, с улыбкой наблюдая за открывшейся сценой. Все они сидят ко мне спиной, и какое-то время я смотрю, как Рамзи заглядывает через плечи Генри и Лукаса, пока те пишут что-то в своих тетрадях.

— Вот так, мальчик мой, Генри, — говорит он ему, ласково похлопывая по плечу. — «И» перед «E».

— Кроме случаев после «C», — с гордостью отзывается Генри.

— Но только когда слышится долгий «и», — добавляет Лукас.

— И я уверен, что есть еще масса исключений, о которых я не знаю, — говорит Рамзи. — Но этого вам хватит с лихвой. А теперь, мальчики, если позволите: дописывайте эту страницу, а потом бегите наверх, разомнитесь с вашим тятенькой. У меня тут зрительница нарисовалась.

С этими словами Рамзи оборачивается и одаряет меня ослепительной улыбкой. Мальчишки тоже поворачиваются и с удивлением утыкаются в меня взглядом. Похоже, их чувства обострятся не раньше, чем им исполнится тридцать пять.

— А она до сих пор в одном белье, — шепчет Генри Лукасу, и тот хихикает.

Рамзи бросает на них суровый взгляд, а затем направляется ко мне.

— Марен, — произносит он, и в его теплом, но настороженном взгляде читается вопрос, когда он скрещивает руки на широкой груди. — Чему обязан столь приятный визит?

— Я хотела спросить, не мог бы ты уделить мне время? — говорю я. — У меня в каюте, — тут же добавляю я.

Его брови взлетают вверх, но он лишь кивает.

— Ладно.

Я киваю в ответ, ненавидя эту пропасть между нами — пропасть, которую создала сама, — и направляюсь к своей каюте, ощущая за спиной его незримое, но грандиозное присутствие. Какая же я была дура, думая, что такое расстояние как-то изменит мои чувства к нему. Если уж на то пошло, я чувствую себя совершенно отчаявшейся, а ведь именно этого чувства я пыталась избежать с самого начала.

Я шагаю в каюту и сажусь на кровать, макушкой едва задевая верхнюю койку. Он останавливается в дверном проеме, оглядываясь по сторонам.

— Нравится здесь? — праздным тоном интересуется он.

— Очень. Только жаль, что над умывальником нет зеркала. Хотелось бы видеть себя, прежде чем начать день.

— Я могу побыть твоим зеркалом, — говорит он, прислоняясь плечом к косяку. — И первыми же словами скажу, что ты выглядишь прелестнее спелого персика. Так чем я могу помочь?

Внезапно я чувствую себя такой маленькой и неловкой. Я указываю на стул у письменного стола.

Он уже собирается сесть, но я кивком подбородка указываю на дверь. Он послушно закрывает ее и садится напротив меня. Нарочито беззаботное выражение слетает с его лица, брови хмурятся от беспокойства, и он подается вперед, опираясь локтями о колени.

— Что случилось?

— Я хотела извиниться за то, как странно вела себя в последнее время, — говорю я, глядя на собственные руки на коленях и морщась при виде грязи под ногтями. — Я знаю, что была холодна с тобой, и просто хотела сказать, что сожалею.

— Марен, — произносит он, выдерживая паузу. Я поднимаю на него глаза, и он улыбается — мягко, чуть кривовато. — Знаешь, я терпеть не могу, когда ты извиняешься. Более того, готов поспорить, ты извиняешься куда чаще, чем следует. — Я открываю рот, чтобы сказать «прости», но он поднимает палец. — Ага, видишь? Опять. Пожалуйста, прекрати. В этом нет никакой необходимости, особенно со мной. Ты же понимаешь это, правда?

— Понимаю, — отзываюсь я, и по груди разливается тепло, принося с собой удивительную легкость. Сама мысль о том, что мне не нужно перед этим человеком извиняться, кажется освобождающей. Не то чтобы я разучилась или это мне совсем не требовалось, но по сравнению с годами извинений за каждый вздох это ощущается как живительный бальзам для души.

— Но мне бы хотелось понять, почему ты вообще оттолкнула меня. Каждый раз, когда я смотрел в твою сторону, дорогая, ты вела себя так, будто меня и вовсе нет. Словно привидение на корабле.

Я какое-то время покусываю нижнюю губу, соображая, стоит ли вообще что-то объяснять и сколько именно можно рассказать. Его пристальный взгляд делает меня донельзя уязвимой.

— Наверное, я… — начинаю я, все еще избегая смотреть ему в глаза. — Я испугалась сама себя.

— Каким образом?

Я заставляю себя посмотреть на него, попадая в плен его сероглазого взгляда.

— В ту ночь ты сказал мне много удивительных вещей.

— Верно, — произносит он, проводя рукой по подбородку — отросшая щетина издает чуть слышный скрежещущий звук. — Не знаю, показались ли они тебе удивительными, но я говорил искренне. И я отвечаю за каждое свое слово, если тебя беспокоит именно это. Я не бросаю слов на ветер, дорогая, ты принадлежишь мне телом и душой, сердцем и духом. — Он делает паузу и одаряет меня потрясающей улыбкой, от которой у меня внутри всё переворачивается. — Чудовище, сирена, принцесса и пират.

Я чувствую, как мои щеки заливаются краской.

— И вот я снова заставил леди покраснеть, — замечает он. — Как же я скучал по этому оттенку розового. Совсем как твои соски и твоя киска, когда мой язык касался их.

Моя кожа вспыхивает еще сильнее, и во мне поднимается желание, которого я никогда прежде не испытывала.

Греховное, порочное желание.

Я поднимаюсь с кровати и опускаюсь на колени.

Я подползаю к нему.

Рамзи с удивлением следит за мной взглядом, пока я оказываюсь между его ног.

— Только скажи, что не дразнишь меня, лапушка, я этого не вынесу, — хрипло говорит он.

— Я не дразню, — отвечаю я, и мое сердце начинает биться громче. Я тянусь к поясу его штанов. — Я уже давно хотела доставить тебе удовольствие вот так.

Он с трудом сглатывает слюну и моргает, его сильные руки скользят по моим запястьям, на секунду удерживая на месте.

— Пообещай, что не станешь использовать зубки, — произносит он. — Разве что мне вдруг понравится, — тут же добавляет он, прочищая горло.

— Обещаю, — отвечаю я, одаривая его невинной улыбкой. Он отпускает мои руки, и я расстегиваю пуговицы на ширинке его штанов, чувствуя, как от предвкушения слегка дрожат пальцы. Хотя его плоть уже столько раз побывала во мне, я еще ни разу не касалась ее собственными руками, не говоря уже о рте.

Я бросаю на него взгляд снизу вверх — он смотрит на меня с такой бешеной, первобытной энергией, что по моему позвоночнику словно прокатывается разряд молнии, заставляя нервы звенеть от напряжения.

Глубоко вздохнув, я просовываю руку под распахнутую ткань, обхватываю пальцами его твердый член и вытягиваю его наружу.

Я судорожно выдыхаю. Ничего не могу с собой поделать. В руке ощущается теплая тяжесть его члена — на удивление бархатистого на ощупь, но выглядящего совершенно устрашающе.

Он издает низкое шипение, его ствол вздрагивает у меня в ладони, заставляя меня сжать пальцы сильнее, и клянусь, от одного моего прикосновения он становится еще тверже.

— Ох, моя дорогая, — хрипло шепчет он, запрокидывая голову.

Я не могу сдержать улыбку. Мне нравится, что я способна вызывать у него такую реакцию, что обладаю над ним этакой властью. Быть может, во мне говорит моя соблазнительная природа сирены, но здесь все иначе: сейчас я жажду не собственного наслаждения, а его. Я хочу смотреть на него с его членом у меня во рту, хочу видеть, как он полностью отдается мне, становясь таким же уязвимым, какими чувствую себя я сама.

— Почему ты не хочешь покормиться мной? — спрашиваю я, проводя ладонями по его напряженной плоти и наслаждаясь горячим, бархатистым теплом.

— Морской черт, похоже, это ты собираешься кормиться мной, — хрипло выдыхает он, пока я продолжаю гладить его.

— Я серьезно, — говорю я, протягивая ему запястье в знак предложения. — Почему бы тебе прямо сейчас не испить моей крови? Никогда не знаешь, когда она тебе понадобятся, — добавляю я, вспоминая слова Нериссы о нашей мрачной судьбе.

— Потому что тебе понадобятся обе руки, если ты хочешь справиться со мной, — отвечает он, зажмуриваясь, когда я сжимаю пальцы возле его блестящей головки.

Я наклоняю голову и слизываю влагу с его плоти. Он вздрагивает, вцепляясь пальцами в подлокотники кресла, и из его груди вырывается глубокий стон, кажется, заполняющий всю комнату.

— Христа ради, женщина, ты заставишь меня кончить прямо сейчас.

Я лишь провожу языком снова — легкими, нерешительными движениями прохожусь по его набухшей темной головке, наслаждаясь солоноватым вкусом его естества.

— Если тебе нравится этот вкус, лучше приступай к делу, дорогая, — стонет он. — Позволь мне трахать твой рот, пока я не забью твою глотку своей спермой. Я знаю, что ты справишься, даже если будешь задыхаться.

Я и сама это знаю. Я широко открываю рот, чтобы вместить всю его толщину, и, крепко сжав ладонь, завожу его внутрь сквозь влажные губы. Он вскрикивает и подается бедрами вперед так, что его ствол упирается мне прямо в горло, и он прав — я действительно задыхаюсь.

Но затем он немного оттягивается назад, и когда он пытается снова войти в мои губы, я перехватываю контроль над его плотью, затягивая его внутрь в своем собственном темпе, а язык кружит вокруг всех горячих бугорков. Его член кажется теперь еще горячее — словно едва сдерживаемое пламя.

— Марен, — хрипит он, и его акцент становится еще гуще. — Черт. Марен. Я теряю рассудок с тобой, клянусь, я теряю из-за тебя рассудок.

Я пытаюсь сказать ему, чтобы он кончал, но не могу вымолвить ни слова, когда он заполняет весь мой рот. Вместо этого я толкаю его к краю, держа все под жестким контролем своей рукой и позволяя ему вбиваться в мой мокрый рот; кончик его члена скользит по моему нёбу, а язык глубоко затягивает его внутрь.

— Христа ради! — ревет он. — Я кончаю. Кончаю, дорогая. Боже, твоя глотка такая же тугая, как твоя киска, милая. Я заполню тебя доверху, пока не начнет капать на пол.

Я чуть не давлюсь от его слов, и в тот же миг его бедра судорожно вздрагивают, член сокращается, и я чувствую, как влажный жар бьет в рот, оседая на корне языка и проливаясь в горло. Я быстро сглатываю. Несмотря на его слова, я не хочу, чтобы хоть капля пролилась на пол.

Наконец, когда он замирает, а его дыхание становится рваным и частым, я вынимаю его изо рта; между моими губами и опавшей головкой тянется серебристая нить слюны, и я застенчиво поднимаю на него взгляд.

— Никогда не видел ничего прекраснее, — произносит он, пригвоздив меня к себе сытым, довольным взглядом. — Я никогда в жизни ничего подобного не испытывал, моя хорошая.

Я изящно вытираю губы и складываю руки на коленях, точь-в-точь как благородная дама.

— Капитан! — раздается крик из-за двери.

Он выпрямляется, качая головой, и прячет член обратно под штанину. Он прочищает горло, пока я быстро поднимаюсь на ноги и спешу к двери, распахивая ее, убедившись, что Рамзи привел себя в порядок.

В дверном проеме вырастает высокая фигура Круза.

— Капитан, мы заметили корабль. Вам лучше на это взглянуть.