ГЛАВА 24

Марен

Я помню день, когда открыла истинную сущность Эрика. Не просто заподозрила, что он способен на жестокость, а прочувствовала это на собственной шкуре. Мы еще не поженились, но парой недель ранее, во время долгого путешествия к берегам Дании, он сделал мне предложение. Я ответила согласием, и это было первое слово, которое мне удалось произнести отчетливо.

Эрик удивился. Не тому, что я согласилась выйти за него замуж, а тому, что я вообще смогла заговорить. Помню, мне показалось, что его радость была какой-то фальшивой, а улыбка не достигала глаз. Тогда я подумала, что он, возможно, и не хотел, чтобы я отвечала согласием, но всё оказалось куда сложнее: он вообще никогда не хотел, чтобы я говорила.

Приближаясь к порту и преодолев Ла-Манш, я как-то раз рассказала шутку. Мы сиживали за ужином с парой офицеров военно-морского флота, приятелей Эрика, которые поднялись на борт на юге Англии. Они плыли с нами на заключительном отрезке пути домой.

До того момента я произнесла лишь несколько скромных фраз в присутствии этих мужчин, поскольку еще не чувствовала себя достаточно уверенно в разговоре. Но в чем я действительно преуспела, так это в умении слушать и разбираться в людях, и я вспомнила шутку, которую Ходжес рассказывал Дафне. Это была шутка про моряков, про все те порты и женщины, что встречались им на пути.

Помню, тогда она показалась мне весьма фривольной — определенно из тех шуток, что мужчины травят друг в друге компании, — и потому, сама не знаю почему, я почувствовала себя смелее и решила повторить ее. Мне казалось, эти мужчины сочтут меня забавной или интересной. Раньше меня никогда не считали ни забавной, ни интересной, и хотя в первые месяцы на побережье Новой Испании, когда я была странным маленьким существом, Эрик явно опекал меня больше, со временем он будто потерял ко мне интерес. Я надеялась, что если другие найдут меня занятной, то и он снова обратит на меня внимание.

И вот за ужином я открыла рот и рассказала ту шутку.

Офицеры пришли в восторг. Они были шокированы тем, что сорвалось с моих губ, но тем не менее рассмеялись. Несмотря на военное прошлое, в них чувствовалась непринужденность, с которой мне было комфортно, и я решила, что всё прошло на ура.

Но позже тем же вечером, вернувшись в нашу каюту, Эрик орал на меня до тех пор, пока его лицо не покраснело, а изо рта едва ли не пошла пена. Он кричал, что я опозорила его перед людьми. Что они подумают, будто у него распутная, неотесанная девица, которая никогда не сможет занять место при дворе. И неважно, что Эрик был лишь третьим в очереди на престол и вряд ли когда-либо стал бы королем, да и не хотел этого, — он посчитал, что я унизила его перед друзьями.

Когда я попыталась возразить и сказать, что им понравилось, раз они смеялись, он заявил, что они были обязаны смеяться из уважения к нему, а сама я вовсе не смешна, после чего ударил меня по лицу так сильно, что я отлетела с кровати, а в глазах заплясали искры. Это было первое проявление насилия после того, как мне отрезали язык, и я никак не ожидала столкнуться с ним от его руки.

Легко теперь, оглядываясь назад, говорить, что я не замечала тревожных звоночков. Но я замечала. Я была слишком молода, чтобы по-настоящему осознать их значение, ведь у меня не было представления об отношениях между мужчиной и женщиной, за исключением моих собственных родителей, которые относились друг к другу очень нежно и ласково (по большей части). И тем не менее я знала, что такое опасность, и чувствовала, когда что-то шло не так.

И я все равно осталась, потому что какая-то часть меня искренне верила, что я стану исключением и любовь решит все мои проблемы. Когда-то я была сиреной, что охотилась на людей. В собственных глазах монстром была я. Я и подумать не могла, что мужчины могут быть монстрами сами по себе — даже после того, как пропала моя мама.

Шло время, и я чувствовала себя все более и более загнанной в ловушку. Чем сильнее он бил меня, оскорблял, плевал в меня, издевался надо мной, тем упорнее я пыталась заставить нашу любовь работать. Я слишком многим пожертвовала ради него, я не могла просто все бросить и сделать так, чтобы все это оказалось напрасным. Я забивала голову самыми разными причинами, почему не могу уйти, включая страх остаться одной и нищей.

Причины были вескими. Остаться в одиночестве звучит не как смертный приговор, но запросто могло им стать. Жизнь с Эриком временами тоже казалась смертным приговором. В конце концов я оказалась меж двух огней — между знакомым злом и злом незнакомым.

И теперь, сейчас, я чувствую себя так, будто застряла между двумя дьяволами, и не знаю ни одного из них. Есть Рамзи, который заклеймил меня, объявил своей и пообещал защищать от всех, кроме себя самого. А есть моя жизнь сама по себе. Мир не стал добрее к женщинам, не стал проще. Даже если бы я решила пробираться обратно к королевскому двору, принцессой я бы уже не была. Они не стали бы моей семьей. Меня бы выбросили на улицу ни с чем. В мире монархии и политики нет места сантиментам. Тут либо кровь, либо ничего.

Именно поэтому временами я ловлю себя на зависти к Братству. Они все вместе, из самых разных слоев общества, связаны кровью, но совсем не так, как это важно для людей. Они создали собственную семью и позволяют друг другу быть теми, кем нужно. Рамзи, пока не решил занять мое место перед Нериссой, был тем клеем, что держал их всех вместе.

Я снова сажусь рядом с Седжем — мои заплетающиеся ноги слишком слабы, чтобы долго держаться на весу, — и тяжело вздыхаю, прислоняясь затылком к стене.

Каков же план у Рамзи? Он ведь один против целой команды нежити. Я знаю, что он существо сверхъестественное, часть этого Кровавого Братства, и может за себя постоять, но я не представляю, как ему справиться со всеми ними, особенно учитывая, что их невозможно убить.

И что будет после? Если Рамзи преуспеет и придет за нами? Я все еще связана и с кляпом во рту. Я буду полностью во его власти.

Мне ненавистна мысль о том, что где-то очень-очень глубоко внутри меня поднимается нервное предвкушение. Правда в том, что я буду волноваться куда сильнее, если у него ничего не выйдет.

БАХ!

Внезапно взрыв сотрясает лодку сверху, с потолка сыплется пыль. Мы с Седжем оба смотрим вверх как раз в тот момент, когда еще один взрыв гремит где-то в глубине судна.

Сверху доносятся крики и вопли, топот бегающих туда-сюда ног на палубе, а затем чей-то вопль, который становится все громче. Я успеваю взглянуть в иллюминатор ровно вовремя, чтобы увидеть, как пролетает мимо выброшенный за борт скелет.

Я поднимаюсь на ноги и подпрыгиваю к иллюминатору, пытаясь разглядеть хоть что-то сквозь стекло. Из-за крена судна трудно понять наверняка, но никого плывущего в воде я не вижу.

После этого все затихает, а затем корабль наполняется скрежетом металла и звоном цепи — судя по всему, поднимают якорь.

Это либо очень дурной знак, либо очень хороший, думаю я, пытаясь передать эту мысль Седжу глазами.

Он кидает на меня неуверенный взгляд и кивает.

Мы ждем.

Из-за двери доносится приглушенный звук, а затем замок начинает поворачиваться.

Мы оба замираем.

Внутрь шагают четверо скелетов, выглядящих вполне невредимыми.

— Сейчас мы отведем вас к капитану, — произносит один из них, и во время разговора его челюсть пугающе трясется.

Я бросаю на Седжа полный отчаяния взгляд. Неужели это конец? Чего хочет капитан? И что стало с Рамзи?

Седж в ответ терпеливо кивает, словно говоря мне, что все будет в порядке.

Но как?!

Скелеты грубо поднимают нас на ноги, и хотя моя первая природа — брыкаться и крушить все вокруг, у меня нет выбора: приходится послушно ковылять за ними к выходу, поднимаясь на верхнюю палубу по крутым ступеням, которые со связанными ногами даются с огромным трудом.

Оказавшись наверху, я вдыхаю морской бриз, который треплет мои волосы и хлопает парусами, замечая, что мы уже отходим от бухты. На кормовой палубе собралось довольно много членов скелетной команды, и нас стремительно тащат именно туда.

Среди скелетов мелькает капитанская треуголка — потрепанная и потертая, с вышитым Веселым Роджером на передней части, — и мое сердце с бешеной силой бьется о ребра. Неужели капитан собирается осквернить меня своими костями? Передать мне свое проклятие, как Седжу? Подвергнуть публичной порке?

Или, что еще хуже, раскусить, кто я на самом деле, и пить мою кровь до тех пор, пока я сама не превращусь в одну из скелетных сирен морских глубин?

От одной мысли о том, как эта команда набросится на меня и вопьется своими костлявыми челюстями, по спине пробегает мороз, а желудок сжимается от ледяного ужаса. Держащие меня мертвецы впиваются пальцами в кожу, и меня силой проталкивают сквозь толпу, которая расступается под стук соприкасающихся костей.

А когда толпа расходится окончательно, впереди предстает сам капитан.

Капитан Рамзи «Кости» Баттиста.

— Здравствуй, моя прелестная cèarban⁵, — обращается он ко мне, и его акцент становится еще более густым. — Какая занятная у тебя рыболовная снасть во рту. — Затем он кивает Седжу. — Седж, мой верный друг.

Волна облегчения окатывает меня с головы до ног, и я выдыхаю.

— Что произошло? — пытаюсь произнести я сквозь цепь, чувствуя, как пересохло горло.

— Теперь капитан здесь я, — скалится он в улыбке. — Я пустил в ход пару гранат, пока не нашел их капитана, который дрожал от страха, словно трус. Снес ему башку, связал конечности железом и выбросил за борт. Теперь он еще долго будет занят на дне морском. — Он поправляет треуголку на голове. — Забрал его шляпу и объявил команде, что отныне я их новый капитан. Ведь так, парни?

— Ура! — раздается радостный вопль среди скелетной команды.

Какого черта ему удалось так быстро склонить их на свою сторону?

Он усмехается, прочитав мои мысли.

— Я пообещал им, что мы тоже промышляем охотой на русалок. Если найдем хоть одну, разделим добычу поровну между всеми.

Проклятье. Я хмурюсь на него. Знала же, что тут есть подвох. И прекрасно понимала, в чем именно он заключается.

Затем он подмигивает мне, словно говоря, что мой секрет в безопасности, но сейчас я уже не знаю, что и думать или кому верить. Буду и дальше полагаться только на себя.

— И что теперь? — неловко произношу я. Я кивком указываю на Седжа. — Помнится, ты обещал починить его.

— Как мало в тебе веры, — говорит он, и его глаза ярко блестят. — Мы вернем «Ночной ветер». Оказывается, Нерисса бросила свою команду здесь ради моей, и теперь капитаном стал Стерлинг. Я намерен вернуть свой корабль, свою команду, а этим парням — их ведьму.

— Вам их никогда не догнать.

— Но ты же помнишь, что дар ветра принадлежит мне, — говорит он, кивая на паруса. — И она наполняет их изо всех сил. Пусть уйдет пара дней, но мы настигнем «Ночной ветер», помяни мое слово.

— Когда за штурвалом Стерлинг, они вполне могут изменить курс и больше не плыть в Акапулько, — пытаюсь сказать я.

Он хмурится и прикладывает ладонь к уху.

— Что ты сказала? Прости, тебя трудно понять с этой штукой во рту.

— А-а-а-арх! — рычу я, пытаясь броситься на него, но костлявые руки мгновенно хватают меня и удерживают на месте.

— И именно поэтому я оставлю все как есть, — замечает Рамзи. Он кивает матросам. — Отведите ее обратно туда, откуда взяли. Седж останется со мной на палубе. — Он ухмыляется Седжу. — Теперь ты будешь моим старшим помощником, идет?

Несмотря на усталость и ужасный внешний вид, Седж кивает, выглядя вполне довольным.

Меня же тем временем уводят прочь, и я проклинаю Рамзи до самого его гроба.

Шум волн, разбивающихся о нос корабля, вырывает меня из беспокойного сна, тело онемело, а в местах, где впились веревки, ноет от боли.

Я медленно перевожу взгляд на окно: солнце как раз начинает садиться, окрашивая небо в оттенки пурпурного и розового. После того как команда спустила меня обратно сюда, я добрый час колотила плечом о дверь, пытаясь ее выломать, или старалась разбить стекло иллюминатора, хотя прекрасно понимала — пролезть в этот узкий проход с моим аппетитным задом нет ни единого шанса.

Затем я заснула, обессиленная до предела событиями минувших суток. И хотя Седж пробыл моим соседом по этому тесному трюму всего несколько часов, я уже скучаю по нему. Я рада, что теперь он первый помощник Рамзи в этом плавании, но где-то в глубине души мне хочется быть для капитана чем-то большим, чем просто груз и будущие припасы.

Я делила свое тело с этим мужчиной. Я обнажилась перед ним так, как никогда прежде не обнажалась перед Эриком. Он излился внутри меня, пока я возносила его к вершинам наслаждения, и я действительно увидела то небесное блаженство, что он мне обещал.

Для меня это что-то значило, и мне стыдно в этом признаваться. Он показал мне, как двое людей могут поистине соединиться на физическом уровне — настолько глубоко, что это почти казалось духовным. Конечно, вскоре после этого я осознала, что этому человеку нельзя доверять и что он по-прежнему остается моим врагом. Но отбросить все это на несколько мгновений и испытать такую божественную связь заставило меня понять, почему сирены сами ищут мужчин ради собственного удовлетворения.

А еще это помогло мне осознать, почему они убивают мужчину, когда заканчивают им пользоваться. Что, по сути, я и пыталась сделать.

Сделай ты это с ним, и ты больше никогда не сможешь ощутить удовольствие от его члена, — напоминает мне голос. Я ненавижу то, что этот голос прав. Есть даже шанс, что я буду скучать по обществу Рамзи, примерно так же, как можно скучать по жужжащему над ухом комару.

Но когда дверь открывается и входит Рамзи с тарелкой еды в руках — и то, и другое выглядит чертовски соблазнительно, — мне приходится мысленно приказать этому голосу заткнуться.

— Принцесса, — приветствует он меня, закрывая за собой дверь. — Должен сказать: хоть в своем подводном царстве ты и была принцессой, я сомневаюсь, что это звание тебе еще подходит. Думаешь о принцессе — и представляешь кого-то чопорного, официального, кто смотрит на всех свысока. Это совсем не про тебя. Разве что за исключением последней части.

— Чего тебе надо? — пытаюсь сказать я сквозь цепь, но мои слова получаются не только бессвязными, но и едва слышными.

Он медленно приближается, гулко стуча сапогами, останавливается прямо передо мной и опускается на корточки. Я бросаю взгляд на тарелку в его руке. На ней лежит сырая рыбья голова; знаю, многим это покажется неаппетитным, но от одного вида у моего желудка от голода заходится мучительное урчание.

— Я хочу, чтобы ты была хорошей девочкой, — говорит он.

Я свирепо гляжу на него и пытаюсь забрать тарелку, но он отводит ее в сторону.

— Так хорошие девочки себя не ведут, мэм. — Он ставит тарелку за спину, а затем протягивает руку, захватывая мой подбородок большим и указательным пальцами, заставляя меня смотреть ему прямо в глаза.

— Знаешь, один из наших трюков как Братства — это способность подчинять людей своей воле? — говорит он низким, бархатным голосом. — Некоторые из нас могут заставить их делать практически что угодно, или по крайней мере заставить их ослабить защиту. Это так сильно облегчает охоту на них. Но на тебя, моя дорогая, это никогда не действовало. Я пытался, разумеется, но толку не было. Ты никогда не сдавалась. Это одна из многих вещей, которые мне в тебе нравятся, пусть она меня точно так же и бесит.

Я сердито ворчу, хотя в груди вспыхивает гордость за то, что мне удалось устоять перед его сверхъестественным внушением.

Он крепко держит меня.

— Всё потому, что ты такой же монстр, как я: не ночное создание, а порождение моря. Если бы люди во всем мире знали, на что мы оба способны, они бы трепетали перед нами. Разве не очевидно, что мы созданы друг для друга? Мы могли бы править морями как владыки новой империи — темной империи. Ты никогда не была рождена принцессой, Марен. Ты создана, чтобы быть королевой. Быть может, моей королевой.

Я не верю ни единому слову, слетающему с его губ.

Хорошая речь, думаю я, продолжая сверлить его взглядом.

— Хмм, — издает он кривую улыбку, а его глаза скользят по моему лицу. — Полагаю, тебе нужно время на раздумья. Впереди у нас долгий путь, так что времени предостаточно. И, чтобы ты знала, я в курсе, что Стерлинг держит курс на Акапулько. Даже без тебя в качестве товара они захотят придерживаться нашего привычного маршрута галионов. Как говорится, старые привычки умирают с трудом. Пройдет совсем немного времени, и я воссоединюсь со своим кораблем и командой. Что подводит меня к следующему вопросу…

Он отпускает мое лицо и подается ближе — до тех пор, пока перед глазами не остаются лишь его глаза цвета штормового моря. Я знаю, он говорил, что не обладает способностью подчинять меня, но мне всё равно хочется утонуть в его взгляде.

— Ты будешь хорошей девочкой? — шепчет он.

В ответ я злобно скалюсь.

— Потому что, если ты будешь хорошей девочкой, — продолжает он голосом, льющимся словно шелк, и его взгляд опускается на мои губы, отчего те начинают гореть, — тогда я освобожу тебя настолько, чтобы ты могла поесть. А после мы сможем обсудить мое маленькое предложение.

К черту твое предложение, думаю я. Но по правде говоря, я умираю от голода и жажды и больше всего на свете хочу, чтобы эту цепь наконец сняли с моего рта. Я делаю глубокий вдох носом и стараюсь смягчить черты лица, расслабляя плечи. Я пытаюсь подчиниться.

— Я знаю, как тебе тяжело, — произносит он, забираясь руками за мою голову к замку цепи. — Добровольно отдаваться мне и быть ласковой, когда ты такая свирепая маленькая бестия. В тебе столько гнева и ярости, и я знаю, как сильно тебе хочется выплеснуть их на меня. — Он наклоняется еще ближе, и мои веки трепещут и закрываются — интенсивность его взгляда становится почти невыносимой. — И не могу сказать, что виню тебя. Но я обещаю: если ты будешь хорошей, я позволю тебе выместить на мне все свои обиды. Если сыграешь честно и мило, после еды ты сможешь сделать мне больно. Если будешь хорошей. Ты будешь хорошей?

Я киваю как раз в тот момент, когда он расстегивает замок и металл покидает мой рот.

Я тихо скулю. Челюсть отчаянно ломит, когда я пытаюсь ее закрыть. Во рту пересохло, язык саднит, а зубы кажутся хрупкими, словно стекло.

— Начни с этого, — говорит он, залезая в карман куртки — кажется, она ему маловата и раньше принадлежала прежнему капитану. Он достает деревянную флягу с вырезанной на ней сиреной. — Воде на этом корабле я бы не доверял, но в капитанской каюте я отыскал бутылку рому.

Я готова на что угодно, лишь бы облегчить страдания иссушенного рта, поэтому хватаю ее связанными руками и запрокидываю голову, давая обжигающей жидкости стечь на язык.

Я тут же начинаю кашлять: алкоголь обжигает губы и горло, но приносит и мгновенное облегчение, замораживая боль изнутри. Я жадно прикладываюсь к фляге снова, чувствуя одновременно опьянение и спасительную влагу, пока не осушаю ее до дна.

— Впечатляет, — замечает он, а я отбрасываю флягу в сторону, переведя все внимание на припрятанную за его спиной еду.

— Рыба, — произношу я с трудом, охваченная таким голодом, что едва могу говорить. — Давай сюда. — Ром уже ударяет в голову, заставляя комнату качаться сильнее обычного.

Рамзи внимательно следит за мной, не сводя глаз, пока заводит руку за спину и протягивает мне тарелку.

Я тут же бросаюсь на нее, подхватывая связанными кистями рыбью голову и откусывая кусок. На вкус это как море, как настоящий дом, и я едва успеваю проглотить первую порцию, как набрасываюсь на остальное — мозги, кости, глаза и всё прочее.

Не успеваю я опомниться, как от рыбы ничего не остается, я вся испачкана едой, но голод утолен лишь отчасти. Мне нужно больше. Гораздо больше.

— Этого не должно было во мне возбудить, и тем не менее… — комментирует Рамзи, и его кадык тяжело ходит вверх-вниз.

Если он возбужден, возможно, его реакция сейчас притупилась.

Я пользуюсь моментом для атаки, но не успеваю и мускулом дергнуть, чтобы броситься на него с разинутым ртом — мои зубы мгновенно заостряются, — как он выбрасывает руку и хватает меня за горло, перекрывая воздух.

— Играй по правилам, — предупреждает он, и его хватка становится болезненно-жесткой, когда он прижимает меня к стене.

Мне удается чуть сдвинуть шею и плюнуть ему прямо в лицо.

Моя слюна попадает ему на лоб, и в ней застревает крошечный кусочек рыбьей кости.

Он издает глухой звук и поднимает свободную руку, чтобы вытереть ее.

— Сделай это снова, — шепчет он, а в его глазах пляшут темные искры. — Только теперь мне в рот, пожалуйста. — Он приоткрывает губы, показывая язык, явно желая этого.

Проклятье. Все неотесанное и отталкивающее во мне ему каким-то образом нравится.

Он закрывает рот и ухмыляется.

— Ладно. Просто знай, что однажды я верну этот должок.

Затем он наклоняется и поднимает с пола злосчастную цепь.

— Нет! — кричу я, но он начинает сжимать мое горло еще сильнее, так что воздуха почти не остается. — Пожалуйста, только не это.

— Ты сама напросилась, — отзывается он, позвякивая цепью в руке. — Я не могу рисковать тем, что ты откусишь мне лицо.

— Разве оно у тебя не отрастет? — выдавливаю я, чувствуя, как лицо заливает краской. — Твоя рука ведь в порядке. — Мой взгляд падает на его руку: еще сегодня утром я заметила, что раны от моих когтей, рассекших плоть до кости, почти полностью затянулись.

Он резко качает головой. — Не могу рисковать тем, что лицо срастется криво. Без этой внешности я никто.

Я кривлю губы, стараясь скрыть, как отчаянно красив он бывает в самые неподходящие моменты.

— Ну же, дорогая, твое неповиновение заставило меня передумать насчет моего предложения. Пожалуй, я не стану учитывать твое мнение, а просто поставлю тебя перед фактом. Тебе ведь жутко не нравится, когда тебе указывают, что делать, как себя вести и что говорить, верно?

Я замираю — ровно настолько, чтобы он немного ослабил хватку на моем горле.

— Я слушаю, — настороженно бросаю я.

Он криво улыбается, хотя во второй руке все еще крепко сжимает цепь.

— Мы нужны друг другу, любимая, нравится нам это или нет. По-моему, я нуждаюсь в тебе гораздо сильнее, чем ты во мне.

— Ты мне вообще ни для чего не нужен.

Он одаривает меня невозмутимым взглядом.

— Как минимум, я нужен тебе для защиты. Защиты от этой проклятой команды, которая с радостью превратит тебя в твою сестру; защиты от Братства, что без колебаний упрячет тебя в трюм к телам твоих бывших слуг; и защиты от Нериссы — морской ведьмы, которой нельзя доверять, особенно если она пронюхает, кто ты на самом деле. Все, что удерживает тебя от растерзания — это одно слово правды: русалка.

Я ощетиниваюсь в ответ.

— Ты бы никогда меня им не отдал.

Его взгляд леденеет, и волна холода пробегает у меня вдоль позвоночника.

— Не указывай мне, что я стал бы делать, а что нет, — цедит он голосом, полным яда. — Ты понятия не имеешь, на что я способен, когда дело касается мести. Я с легкостью пожертвую тобой ради того, чтобы получить желаемое.

— И я отвечу тебе тем же, — парирую я, копируя его жесткий тон.

— Ты почему-то возомнила, будто находишься в сильной позиции. Это не так.

Мои зубы щелкают от злости, и я умолкаю, снедаемая бессильной яростью.

— Думаю, ты и сама прекрасно понимаешь, что мне от тебя нужно, — продолжает он с легким вздохом. — Мне твоя кровь. Я же говорил, что не собираюсь тебя убивать, и слов своих держусь.

— Зато с легкостью пожертвуешь мной, — бросаю я в ответ, пародируя его низкий голос.

Его губы дрожат в усмешке.

— Убить и пожертвовать — вещи разные. Но я здесь не для того, чтобы спорить о терминах. Я не убью тебя и даже почти не причиню боли. Тебе может даже понравиться. Некоторым нравится. Но я буду пить твою кровь — всего понемногу каждый день, чтобы восполнять силы.

— Еще чего, — ворчу я.

— В обмен, — добавляет он, повышая голос, — я гарантирую тебе и твоей тайне безопасность.

— Ты ведь говорил, что никто не сможет меня тронуть, если ты меня заберешь, — напоминаю я, страстно желая, чтобы он наконец убрал руку с моего горла.

— Я могу запросто свести клеймо, — холодно заявляет он. — Процедура та еще. Никому бы не пожелал.

От одной мысли о том, что он будет соскабливать мою еще не зажившую, саднящую плоть, меня начинает тошнить.

— Подумай над этим, — предлагает он. А затем, прежде чем я успеваю сообразить, что к чему, он снова заталкивает цепь мне в рот.

Я кричу и бьюсь, но все без толку. Он застегивает замок у меня на затылке и поднимается на ноги.

— Я вернусь за твоим ответом завтра. Может, к тому времени ты научишься вести себя лучше.