ГЛАВА 15

Марен

Мой крик эхом отражается от стен, оглушая меня саму.

Этого не может быть. Это какой-то кошмар наяву.

Гроб оказывается стеклянным резервуаром, наполовину заполненным мутной, обагренной кровью водой. Внутри заключена сирена. По истощенному виду, по тому, как она полупогружена в воду с закрытыми глазами, прижав руку к груди, а ее седые волосы плавают на поверхности, невозможно понять, жива она или мертва.

Но я точно знаю: это не обычная сирена.

Это моя старшая сестра.

Это Ашера.

Прошло десять лет с тех пор, как я видела ее в последний раз. Но тогда у нее были черно-пурпурные волосы, а не седые, и мерцающая смуглая кожа, а не эта мертвенно-бледная немочь. Чешуя переливалась серебром и розовым, а не тусклым, шелушащимся пеплом, и длинный хвост не был покрыт налетом водорослей. Прежде она была прекрасна, а теперь иссохла почти до состояния скелета, словно за десятилетие постарела лет на триста.

— Всемогущий боже, Иисус! — ругается Эрик. — Это и вправду русалка.

Я не обращая на него внимания, прижимаю руки к стеклу.

— Ашера. Это я. Это Марен.

— Ашера? — переспрашивает сзади Эрик. — Марен, кажется, ты слишком долго пробыла с этими пиратами.

Но моя сестра шевелится. Резервуар слишком мал, чтобы ее длинный хвост мог выпрямиться, поэтому он согнут рядом с ней, а кончики полупрозрачных, истлевающих плавников подрагивают.

Я торопливо стучу по стеклу, чувствуя, как в горле поднимается надежда.

— Ашера! — кричу я вслух.

И тут же вспоминаю, что под водой мы общаемся иначе.

Я ухожу в собственные мысли и говорю на ментальном языке, доступном лишь ей.

Ашера. Это Марен. Пожалуйста, очнись, — умоляю я.

Она снова шевелится и на этот раз открывает глаза. Ее некогда фиолетовые глаза, точь-в-точь как у нашей второй сестры, теперь выцвели до бледно-розового оттенка. Но это она. Самая настоящая Ашера.

М-Марен? — раздается в моей голове ее голос. Как это возможно?

Я невольно улыбаюсь, а по щекам текут слезы. Я не знаю, но это так. Правда так. И я должна вытащить тебя отсюда.

Где я? — спрашивает она. Сестра пытается оглядеться, но едва может пошевелиться хотя бы на дюйм, ее мышцы дрожат от чудовищной слабости. Что случилось? Почему ты здесь?

Я сама толком не знаю, — отвечаю я. Мне необходимо коснуться ее, дать ей почувствовать меня. Я наваливаюсь на крышку аквариума, но она оказывается тяжелой. Приходится вложить все силы, чтобы сдвинуть ее с места — с громким стуком крышка соскальзывает и падает на палубу.

Ашера судорожно хватает ртом воздух — он нужен как ее легким, так и жабрам. Я смотрю, как жаберные щели на ее шее то судорожно раскрываются, то смыкаются, тщетно пытаясь отфильтровать грязную воду.

Я вытащу тебя отсюда, — говорю я ей. Я опускаю руку в воду и сжимаю ее ладонь. Кости сестры кажутся хрупкими, словно сухие ветки, а когти обломаны под корень. Перепонки между пальцами превратились в истрепанные лоскуты, похожие на обрывки старого флага.

Марен, — тихо произносит она. Не делай ничего, что может подвергнуть тебя опасности. Из-за тебя я и здесь.

Я моргаю, в шоке сжимая ее руку еще крепче. Что ты имеешь в виду?

Ее глаза вспыхивают — в них появляется больше сил, чем за все время, что я ее вижу, — и она впивается в меня взглядом. Разве ты не знаешь, что произошло? Когда Нилл вернулся и рассказал нам, что сделала с тобой Эдония, отец поднял всё королевство на твои поиски.

Я не могу в это поверить. Он что? Он действительно сделал это для меня? — вертится у меня на языке. Но ведь он знал, что я оказалась на поверхности, а не в пучине.

Она слабо кивает. Мы искали и Эдонию, чтобы заставить ее вернуть тебя и снять заклятие. Нилл рассказал нам, как она тебя обманула. Тебе было всего шестнадцать, твой разум еще не окреп, и она знала это. Но куда бы мы ни направлялись, от тебя не было ни следа. Ни сирены с юга, ни сирены с севера от Лимоноса не видели тебя, хотя сторожили берега и проходящие мимо корабли, да и Эдонию никто не нашел.

Она делает глубокий вдох носом и жабрами. Тогда, — продолжает она, и ее глаза закрываются, — я решила отправиться в эту сторону. Мы никогда не исследовали то, что лежит к западу от нас. Этот огромный океан. Ларимар плыла со мной, но мы разделились, когда меня поймали. Ее не схватили, она пыталась меня спасти, но не смогла. С ней всё в порядке, не переживай. Она до сих пор там, на свободе.

Я сглатываю ком в горле. А отец? Он вернулся в Лимонос? Он… он в порядке?

Глаза Ашеры открываются, наполняясь такой глубокой скорбью, что мне всё становится ясно без слов. Сердце подсказывает: он мертв. Точно так же, как и моя мать.

— Нет, — тихо срывается с моих губ вслух. — Пожалуйста, только не он.

— Что ты творишь, девица? — стонет Эрик. — Разговариваешь с рыбой?

— Закрой свой рот, не то я сама тебе его захлопну! — злобно огрызаюсь я, после чего вновь поворачиваюсь к сестре.

Умоляю, скажи, что с отцом всё хорошо, я не вынесу этого, — молю я.

Она чуть заметно качает головой. Он умер. Одни говорили — от разбитого сердца. Потеряв нашу мать, он не вынес мысли о том, что потерял и тебя, и у него угасла воля к жизни.

О боги. Нет.

Слезы ручьями текут по моему лицу.

Столько сирен уже погибло, — продолжает она, слабо сжимая мою руку в ответ. Мы вымирающий вид, Марен. Уже давно. Меня в дрожь бросает при мысли о том, сколько нас осталось. Скоро станет на одну меньше.

Нет! — кричу я, прижимая ее холодную, липкую ладонь к своему лицу. Мои слезы капают на ее кожу. Ты не умрешь. Я защищу тебя от них. Я подниму тебя, отнесу к воде, и ты будешь свободна.

Но какой же может быть свобода без моей любимой сестры? — печально произносит она, одаривая меня мягкой улыбкой. Ты всегда была такой безрассудной, эгоистичной и отважной… Как же сильно я по тебе скучала.

Я тоже по тебе скучала, — сквозь всхлипывание говорю я, не обращая внимания на издевки Эрика за спиной. — Но я освобождаю тебя, обещаю. Ты будешь жить.

Я умираю, Марен. Они поймали меня много лун назад. И с тех пор медленно цедят мою кровь. Ее взгляд опускается на запястье, и я подношу ее руку ближе, видя глубокую, покрытую рубцами рану, которую вскрывали снова и снова.

Монстры, — рычу я про себя. Я перебью их всех.

Они уже мертвы, — отвечает она. Я лишь помогала им почувствовать себя живыми, но это то, чего им никогда не обрести. Пусть я и испытываю боль, но я умру, и мои муки прекратятся. Их же боль не кончится никогда.

Мне плевать на них, мне важна ты!

А мне важна ты, больше всего на свете, — говорит она. Я знаю, у тебя здесь началась новая жизнь, но судя по тому… — ее взгляд на мгновение падает на Эрика, — пожалуй, всё не так радужно, как тебе обещали. Я так счастлива видеть тебя живой и молю богов, чтобы они не догадались, кто ты на самом деле.

Я едва не рычу в ответ. Правда? Теперь я надеюсь, что они узнают. Теперь я жалею, что у меня нет твоей силы, чтобы оторвать им всем головы. Посмотрела бы я, как они попытаются пустить меня на кровь.

Она слабо улыбается, обнажая краешки полупрозрачных заостренных зубов. Вся в меня. Моя Марен. Столько гнева и ярости в таком хрупком создании. Именно такую сирену я так сильно люблю.

Она поднимает руку, прижимая ладонь к моей щеке, и я подаюсь вперед, на секунду приникая губами к ее губам. Но вместо сухости кожи я чувствую слабый электрический разряд, проскочивший от ее рта к моему, и отшатываюсь, уставившись на нее в изумлении.

Пожалуй, поцелуй сирены действует даже тогда, когда она умирает, — шепчет она.

Я замираю. Неужели мой поцелуй дал ей силы на исцеление, как старейшины рассказывали о возвращении к жизни утонувших моряков?

Но сильнее она не выглядит.

Напротив, это я чувствую прилив сил. Мое сердце бешено колотится, а кровь в жилах начинает закипать до белого каления — на удивление приятное ощущение.

Твой гнев освободит тебя, дорогая сестренка, — едва слышно произносит она.

Я обдумываю ее слова, как вдруг отчетливо ощущаю чье-то присутствие в комнате.

— Какого черта здесь происходит?

Я оборачиваюсь и вижу Рамзи, застывшего в дверном проеме с ошеломленным лицом. Должно быть, со стороны я выгляжу странно: стою на коленях у аквариума с русалкой, сжав ее руку в своей.

— Назад! — бросаю я, поднимаясь на ноги. — Я не позволю тебе причинить ей вред! Не позволю!

Он качает головой, совершенно сбитый с толку.

— Разве я только что не рассказывал тебе жуткие истории о том, какие они жестокие звери?

— Звери или нет, она умирает, разве ты не видишь? До чего же жестоким нужно быть человеком? Неужели ты хочешь пить ее кровь и мучить ее дальше?

Его темные брови сходятся на переносице, он подходит ближе и заглядывает в резервуар на мою сестру.

— Она умирает, — тихо соглашается он, и его слова звучат как сдавленный хрип.

— Она тебе не поможет, — говорю я ему. — В таком состоянии она не даст тебе того, чего ты ищешь, в ней ничего не осталось. Поступить правильно — значит отпустить ее.

Он медленно кивает, проводя рукой по щеке и не сводя глаз с сирены.

— Ты права, принцесса.

Мое сердце наполняется надеждой, и я с нежностью смотрю на сестру.

Ты будешь жить, — уверяю ее я. Он капитан этого корабля, и в глубине души он может быть хорошим человеком.

Уголок ее рта слабо подрагивает. Нет хороших людей, сестренка. Но нет и хороших сирен. Мы все просто пытаемся выжить.

Его взгляд встречается с взглядом капитана. Она едва заметно кивает ему, и я не понимаю, что это значит.

До тех пор, пока я не вижу, как он вытаскивает нож.

— Что ты делаешь?! — кричу я, пытаясь перехватить его руки.

Но он шагает к другой стороне резервуара и бросает:

— Я освобождаю ее.

Прежде чем я успеваю помешать, он вонзает лезвие прямо в сердце моей сестры.

Комнату вновь наполняет оглушающий рев моего крика — звук настолько пронзительный и жуткий, что по стеклу аквариума идут трещины, а Эрик и капитан вынуждены зажимать уши руками.

Я люблю тебя, — говорит мне Ашера, когда ее глаза закрываются и она делает последний, удушливый вздох. — Будь свободна.

— Зачем?! — рыдаю я, глядя на капитана с ослепляющим ужасом. — Зачем ты это сделал?!

Я запускаю руки в аквариум, пытаясь остановить кровотечение, но из раны почти не сочится кровь. Я хватаю ее за руки, сжимаю изо всех сил, надеясь, что это еще не конец. Но точно так же, как и в случае с Дафной, в ней не остается ничего, что могло бы удержать меня.

— Она была одной ногой в могиле, — выпрямляясь, произносит Рамзи. Сквозь пелену слез я вижу, как он вытирает клинок о рубашку и возвращает в ножны. — Я прекратил ее мучения.

— Ты же обещал ее отпустить! Ты мог выпустить ее в родную стихию, в море!

— Ты серьезно думаешь, что она смогла бы уплыть? Она едва двигалась, едва дышала. В ней совсем не осталось крови.

— Ты не знаешь! Ты хотя бы мог попытаться!

— Чтобы ее заживо сожрала акула? Знаю, у нас разные представления о жестокости, но для меня это — верх жестокости.

— Капитан! — доносится чей-то крик из коридора.

— Сейчас буду! — рявкает он. Он смотрит на мою сестру, затем на меня и, наконец, на Эрика. — Я скоро вернусь. Только попробуйте выкинуть какую-нибудь глупость.

Не знаю, к кому из нас он обращается, но это уже не имеет значения.

Я смотрю, как он уходит, а затем карабкаюсь на край аквариума и забираюсь внутрь, укладывая себя рядом с Ашерой и обвивая ее руками.

— Какого дьявола с тобой не так? — издевательски бросает из камеры Эрик. — Ты с ума сошла. Совсем рехнулась.

Я не обращаю на него внимания. Слезы все льются и льются, рыдания разрывают грудную клетку так, что, кажется, ребра сейчас треснут. Я целую Ашеру в макушку, вдыхая тот самый сладкий аромат, который помню с самого детства — запах коралловых садов, где мы играли, где она учила меня названиям морских обитателей. Мне кажется, я готова умереть здесь же, на месте. Всё, чего я хотела, — снова оказаться рядом с семьей. Я воссоединилась с сестрой лишь для того, чтобы ее так жестоко отняли.

И она оказалась здесь из-за меня. Плыла через весь Тихий океан на мои поиски. Это из-за меня ее поймали и пытали, из-за меня она лежит мертвая у меня на руках. Из-за меня погиб отец. Я разрушила всех и всё.

— Мне так жаль, — плачу я, расплескивая воду от сильной дрожи, пока крепко прижимаю ее к себе. — Мне так жаль, что я выбрала эту жизнь вместо того, чтобы поступить правильно. Я никогда никому не желала зла. Я люблю тебя. Я люблю тебя и так жаль, что ты любила меня — если бы не это, ты бы никогда сюда не приплыла. И я бы не потеряла тебя.

Я продолжаю рыдать, давая волю боли. Горе и скорбь сливаются воедино с местью и яростью, образуя внутри моей души водоворот, который с каждой секундой становится все шире, глубже и разрушительнее.

— Ты и вправду думаешь, что знала эту русалку? Возомнила себя одной из них? — ухмыляется Эрик, вцепившись руками в прутья и просунув между ними свое мерзкое лицо. — Ты всё это у себя в голове выдумала, чтобы компенсировать собственную никчемность? Факт в том, что ты сирота без роду и племени, у тебя никого нет, кто бы тебя любил. Все, что у тебя есть, — это смазливое личико, пара красивых сисек да тугая пpомежность, которую ты, спорим, подкладываешь капитану по первому требованию? — Он делает паузу. — И теперь ты строишь из себя скорбящую по этому тухлому куску соленой рыбы.

Мой гнев накаляется добела. Он ослепляет меня. Поглощает целиком.

Твой гнев освободит тебя, — говорила сестра.

Рамзи говорил мне нечто похожее.

И теперь… теперь я выпускаю этот гнев на свободу.

Всю ту энергию, что Ашера передала через свои губы моим, я чувствую в каждой клеточке тела. Она меняет мое естество, превращая меня в чистую, первобытную ярость.

Я чувствую, как во рту заостряются зубы, опускаю взгляд и вижу, как ногти удлиняются, изгибаясь и превращаясь в крепкие когти. Сила разливается по костному мозгу, наполняя меня такой мощью, какой я не ощущала с шестнадцати лет.

Эрик издает звук ужаса и изумления, а мой взгляд приковывается к нему, пригвоздив на месте. Я рычу на него, обнажая бритвенно-острые зубы, и, прежде чем успеваю осознать свои действия, выпрыгиваю из резервуара и приземляюсь прямо перед его камерой.

— С этой секунды мне больше никогда не придется тебя слушать, — скрежещу я, и мой голос звучит уже не по-человечески, превращаясь в утробный монструозный рык.

В голос настоящей сирены.

Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но я перебиваю его

— Навсегда.

Моя рука с выпущенными когтями молниеносно пролетает сквозь прутья решетки. Я распарываю его кожу, продираясь сквозь мышцы, жир и ребра, пока не нащупываю под ладонью бьющееся сердце. Оскалившись, я сжимаю пальцы на пульсирующем органе, с легкостью протаскиваю руку обратно через прутья и вырываю его из груди.

Пока он всё еще смотрит на меня — пока в нем теплится жизнь еще несколько долгих секунд, — я подношу всё еще бьющееся сердце к лицу и откусываю кусок острыми, как игла, зубами. Неутолимый, чудовищный голод полностью завладевает мной.

Я делаю так, чтобы это стало последним зрелищем в его жалкой жизни.