Визжит Эмми. Это меня и будит. Я не уверен, наяву она визжит или нет: или она визжит, потому что меня нашли там, где меня быть не должно, или это продолжается сон. Реакция команды мне ни о чем не говорит. Они всполошились, паникуют.

«Нет, господи, ну и кошмар приснился!» – выдыхает она со смехом и просит кого-то дать ей воды. Психиатры нам говорили, что кошмары – обычное дело для людей в нашем положении: взаперти, выйти некуда, и такие жестокие, экстремальные обстоятельства приводят к дезориентации и, возможно, ночным кошмарам. У Эмми такое случилось однажды, на какой-то день, и вот сейчас настало это «однажды». Я его помню. Я отстегиваюсь от пола и ползу к стене кабины, где вижу, как мы с Квинном над ней хлопочем, успокаиваем. Я удивляюсь на себя, своей твердости. Не замечал за собой. Гай подает ей фляжку с водой, Квинн склоняется к ней, в шутку просит сказать «А-а», а я просто стою за его спиной и наблюдаю. Этого тоже не замечал. Я спокойней, чем мне запомнилось.

Эмми рассказывает нам свой кошмар:

«Я застряла в койке. Вроде как открыла глаза, проснулась и хотела встать, а не могла, тогда хотела застучать в дверь, но поняла, что ни шевельнуться не могу, ничего, вот и запаниковала, потому что подумалось: „Господи боже, а если и дышать не смогу“, хотя это же бред, да? Дышать-то я могла, но все равно. Я подумала: попробую закричать, посмотрим, что выйдет, и завизжала, и вы открыли койку и меня вытащили. – Она улыбается, мне по голосу слышно. – То есть не знаю с чего я и впрямь решила, что совсем пропала». Подходит Ванда, гладит Эмми по плечу.

«Ничего с тобой не случится, – говорит она, – все хорошо».

Я вспоминаю, что Ванде осталось всего два дня.

В том космическом лагере Ванда держалась надменно, особняком. Почти ни с кем не общалась – уж очень была сосредоточена, думала все об одном. Она, я думаю, была там моложе всех на несколько лет – только из университета, и, по-моему, всем видом показывала, что сама не знает, как сюда попала. Мы – то есть все, с кем я ужинал, с кем проходил тренировки, – понемножку, по крохам вытягивали из нее кое-что о себе. Родители не так долго прожили в США, только с ее рождения. Мать работала в ресторане, отец в магазине электроники, потом он умер, а мать решила вернуться в Корею. Мы догадывались, что мать не позвала ее с собой, и она подписалась хоть куда, лишь бы отвлечься. У нее была степень по воздухоплаванию, и она не ждала, что ее отберут на подготовку, а тем более в саму экспедицию.

«Для меня, – говорила она мне, пока мы ожидали медосмотра после тренировки в барокамере, – для меня это потрясающий опыт. Сама возможность написать в резюме, что я здесь была, что меня сюда взяли, может открыть двери к чему-то великому». Кое-кто – не помню кто, они в финал не прошли – думал, что она и не хочет попасть в окончательную команду, что настолько далека от этой мысли, что она и роли не играет. Каждое испытание могло отрезать для нее возможность высоко держать голову. Она проходила медицинскую проверку до меня, и я наблюдал разговор в окно кабинета. Она сидела на стуле перед медиками, улыбалась и смеялась шуткам, застенчиво и смущенно выслушивала вопросы (я потом узнал, что они касались мочевого пузыря и работы кишечника), а потом встала для осмотра – тут они задернули занавески, но я знал, что за ними происходит. Кабинет был звукоизолирован, но выглядела она довольной, совершенно счастливой. Когда вышла, я спросил ее, как прошло.

«Ох, знаешь, если можно завалить экзамен, где нет неправильных ответов, уверена, что мне это сейчас удалось». – Она сказала это без улыбки, сбросила с себя прежний лоск. Я ни разу не спросил, хочет ли она лететь: наблюдая за тем, как она себя ведет (и со мной, и с врачами, которые заглянули в свои машинки и сказали, что она годится), я понял, что хочет не меньше других.

Я следую за Вандой по кораблю. Мы все за спиной звали ее Юнгой, но не в лицо. Нам казалось – мне казалось, – что это ласковая, безобидная кличка, что Ванда поддерживает шутку, но мы ошибались. Я слежу, как она прибирает, проводит базовую диагностику, на которую не находится времени у Квинна. Я слежу, как она помогает Гаю в Пузыре, проверяет, сняты ли и занесены ли в журналы показания телескопов и камер, готовы ли к отправке домой. Я наблюдаю, как она исполняет все, чем неохота заниматься другим, а никто ей спасибо не скажет. Она уходит в пустую раздевалку и плачет, тихонько всхлипывает себе в ладони, как кинозвезда пятидесятых годов, как сворачивается в комочек, в позу зародыша. Что самое приятное в невесомости – это возможность заниматься воздушной акробатикой. Она медленно разворачивается – непроизвольно, не переставая плакать. Никто ее не слышит.

Она возвращается к своим обязанностям, а я слежу за ней по всему кораблю. В главной каюте она готовит еду, пока Эмми с Квинном чему-то смеются, а я печатаю на компьютере.

Квинн склоняется над каютной панелью, постукивает пальцем по экрану.

«Это что за сообщение?» – спрашивает он, и Гай тоже наклоняется посмотреть.

«Это пустое, – говорит Гай. Хотелось бы знать, не о том ли числе они говорят, что я видел перед смертью. Может, о том самом. Может, я разгадаю эту загадку. – Это просто новые данные по одному моему эксперименту».

Он снова отходит к Пузырю. Экран мне не виден – если на нем то число, я теперь уже не узнаю.

Ванда разогревает еду – батончики со вкусом курятины из фастфуда, – и раскладывает на столе вместе с хрусткими белыми мешочками кока-колы.

«Ужин готов», – говорит она. Мы пристегиваемся и едим. Я сажусь к остальным, разворачиваю свой батончик – однородная плитка из заморозки вкусом немного напоминает сосиски с картошкой, – и никто не заводит настоящего разговора, пока Квинн не напоминает Эмми о ночном сновидении.

«Надеюсь, сегодня ты нас не перебудишь», – говорит он. Она пихает его в плечо.

«Я же не нарочно».

Я их снимаю – в мою программу входит съемка сценок, где все выглядят друзьями, чтобы показать, как мы хорошо ладим между собой, как увлекательна эта экспедиция, – а на притихшую Ванду не обращаю внимания. А теперь я наблюдаю за ней и все вижу.

Ванде выходить наружу через двадцать четыре часа. Полный стоп назначен на утро, и тогда же будет трансляция домой – наша первая с силой тяжести, – а потом Ванда наденет скафандр и отправится в темноту, оставив нас завтракать, и погибнет. Я наблюдаю за ней наяву, она не знает, что смотрю, как она дает интервью под запись – разговор ни о чем, болтовня, ежедневные записи рутинной работы. Тот я, что берет интервью, ничего не замечает, не задает ни одного вопроса, который мог бы действительно что-то о ней рассказать, помочь ей пройти тот ад, в котором она жила. А он вместо того интересуется, как статистика способствует эффективности корабля, сколько расходуется кислорода и как измеряется расход. Я помню, как просматривал те интервью после ее смерти и думал, какая она была скучная, как ей нечего было сказать. Задним числом.

Вот как она проводит свой последний день. Я не даю сомкнуться слипающимся векам, хоть и знаю, что все равно не усну, и принимаю еще болеутоляющего, потому что боли нет или она чуть покусывает, вроде памяти о боли, и мне хочется, чтобы так оно и оставалось, пусть даже это все больше меня выматывает. Я наблюдаю за всем, что она делает, ведь надо же кому-то наблюдать. Кто-то должен смотреть, как она прожила последний день, чем занималась. Только она ничем не занимается. Делает проверку, снимается, держится на заднем плане, как-то еще незаметнее, чем мне помнится.

Под конец дня она заговаривает с Гаем – отлавливает в коридоре и уводит в кладовую.

«Мне надо с тобой поговорить», – говорит она.

«Давай, – отвечает он. – Что стряслось?» – Он старается говорить по-свойски, но совсем не умеет. Получается отрывисто и сердито, он ведь очень занят.

«Мне тяжело», – говорит она. Похоже, ей нужно поплакать у кого-то на плече, но Гай плеча не подставляет.

«Слушай, – говорит он, – иди ты к черту. Ты знала, на что идешь. Хотела быть первооткрывательницей, вписать свое имя в историю, не то не подписалась бы на это дело. Так теперь держись и делай свою работу, договорились?»

Он оставляет ее в кладовой, в темноте. Я подумываю вылезти и сказать ей, что я здесь, обнять ее – по-моему, ей только это и нужно. Вместо этого я за подкладкой пережидаю ее плач, и она возвращается в каюту и делает вид, будто все нормально.

Ванда последней вошла в комнату, где нам сообщали, кто попал в команду. Я пришел третьим, после Арлена с Гаем, и, зная, что оба показали хорошие результаты, обрадовался. Я рад был увидеть Эмми и Квинна, а потом вошла Ванда, а ее никто из нас толком не знал. Я заново представился, потому что не знал, запомнила ли она мое имя.

«У меня ужасно плохо с именами», – сказала она тогда, извиняя меня, предугадывая все, что я мог бы сказать.

«Да, нам не случилось с тобой толком поговорить», – сказал Арлен. И тоже представился и представил остальных. Гая она знала – они обменялись рукопожатием и улыбками.

«Так ты будешь при мне юнгой, – сказал Гай, и оттуда пошла эта кличка. – Корабль сам себя не приберет, скажу я тебе». Он шутил и не шутил. У всех остальных был опыт, были причины лететь. Ванда была в некотором роде аномалией. Нашлись бы другие на ее место, куда более подходящие: когда Гай отвел Ванду в сторонку, чтобы рассказать об их ежедневных обязанностях, остальные наши засомневались в этом выборе.

«Мы с ней даже не общались, – сказала Эмми. – Неизвестно, как мы с ней поладим, ничего не известно».

«Должно быть, она лучше всего подходит для этой работы, – сказал Арлен. – Ничем другим не объяснить».

Я слушаю, как команда расходится по койкам, по обыкновению желает друг другу спокойной ночи – как будут желать и впредь, пока остается кому, пока не останемся только я и Эмми, Эмми и я, один. Они желают друг другу спокойной ночи, и закрываются в койках, и засыпают. Я слышу, как Ванда последней говорит «Доброй ночи», и думаю, как мне за нее грустно – как мало ей осталось.

«Не хочу видеть, как это случится, – говорю я себе, лежа за подкладкой и пытаясь уснуть. – Надо попытаться ее спасти». Если я здесь не просто так, если это не просто случайность, не совпадение, если у Вселенной (ха!) были причины меня сюда вернуть – может, это ради спасения Ванды?

Я часами слушаю воздух, пока не становится совершенно тихо. Ни звука, кроме гудения двигателей и постанывающей, бормочущей во сне Эмми. Я проползаю обратно к складу, откидываю панель и снова выплываю в корабль. Ванда погибнет в пространстве, ее скафандр порван, неисправен, где-то должна быть дыра. Тут не будет, говорю я себе, как с Арленом, когда причиной стал я. Ванду я спасу. Я изменю случившееся к лучшему.

Я добираюсь до раздевалки и осматриваю скафандры, выбирая тот, на котором значится ее имя. Не знаю, что вызвало разрыв, так что действую осторожно, бережно. На каждом скафандре имеется табло диагностики: я включаю его, посмотреть, что оно скажет, не найду ли я разрыва, но повреждений нет. Тогда я проверяю шлемы, все подряд, потому что они универсальные, один размер на всех. Ни в одном ни трещины, ни утечки. Я обвожу пальцами клапаны – бережно, пытаясь что-нибудь нащупать, но ничего там нет… ничего. Все в порядке, в полном порядке, и я ничего не натворил, так что она не должна погибнуть. Может, только и надо было провести диагностику, чтобы все было хорошо, может, я уже изменил будущее.

Я подтягиваюсь по коридору в сторону кладовой и тут слышу ее плач. Я вижу ее зависшей в углу, снова закрывшей лицо руками и тихонько всхлипывающей. Она прямо перед той панелью, через которую я вылезал – она единственная не закреплена в стене. И я решаюсь на немыслимое.

– Ванда, – зову я. Она первая, с кем я заговариваю за целую вечность, я много-много дней не пользовался голосом. Она на меня не смотрит – вытирает лицо ладонями. Я не показываюсь, ей меня не видно, я укрыт темнотой. Если она увидит меня таким, увидит шрамы, отросшие волосы, косматую бороду длиннее, чем у меня из каюты, безумный взгляд, от которого мне наверняка не избавиться… увидев все это, она сразу поймет: что-то не так. Она не в себе, но не дура.

– Кормак, – говорит она. Так странно слышать свое имя и слышать, что оно обращено ко мне, а не к другому я. – Я думала, ты спишь. – Она на меня не смотрит, не хочет показывать мне заплаканных глаз. – Я не хотела тебя будить. Просто решила посмотреть корабль вот таким, когда все тихо.

– Это ничего, – говорю я. – Ты плакала.

– Скучаю по дому, – говорит она и лжет, потому что я знаю, что все не так просто.

– Хочешь, поговорим? – спрашиваю я.

– Нет, – говорит она, – все хорошо. Правда.

– Мне ты можешь сказать, – говорю я.

– Нет, – отвечает она, – не могу.

– Все с тобой будет хорошо, – говорю я, желая утешить ее и себя.

– Тебе надо спать, – говорит она, желая от меня отделаться. – Завтра большой день. Ты собираешься выходить?

Я и забыл: у меня ведь был шанс тоже выйти, когда она закончит с диагностикой. Я забыл, что ее смерть среди прочего стала разочарованием, эгоистическим разочарованием.

– Доброй ночи, – говорю я и отталкиваюсь назад от нее, в сторону каюты. Там, где ей не видно, я ныряю в один из складов горючего и жду, пока она пройдет, задвинет за собой дверь, возвращаясь в койку. Тот я, за которого она меня приняла, уже там; тот я, который на самом деле с ней говорил, бросается к отверстию в стене, открывает его и забирается внутрь. Глаза у меня уже привыкли к темноте, а уснуть надежды нет. Я принимаю еще таблетку от боли, пробираюсь к раздевалке и слежу за скафандрами, чтобы знать, что с ними ничего не случится.

Экипаж просыпается в то же время – по будильнику. Гай велит всем закрепиться, все повинуются, и тогда он нажимает кнопку, и корабль, как в прошлый раз, прекращает двигаться, вернее, движется только по инерции, а она, говорили нам на тренировках, в космосе может далеко завести. Нечему вас оттолкнуть, остановить, вы будете двигаться вперед, как автомобиль без тормозов катит под гору. Устанавливается гравитация, и я оседаю на пол. Я упражнялся меньше, чем в тот раз, мне тяжелее, намного тяжелее, потому что ноги далеко не так сильны, и нога, чтоб там с ней ни было, даже с болеутоляющим не та, что прежде, хотя и не так плоха, как мне помнится. Команда собирается у стола, приветствует Землю, все ухмыляются, и улыбаются, и делятся последними событиями, и показывают, как мы довольны и счастливы и все идет по плану. Потом все возвращаются к своим делам, а Ванда дрожит в сторонке, испытывая ноги, и прислоняется к столу.

«Ванда, пора», – говорит спустя несколько минут Гай. Она не отвечает, но выходит из каюты. Я за стеной тащусь за ней следом – она первым делом направляется в ванную, моет лицо и руки, плещет водой на щеки и трет их (Гай на тренировках так советовал. «Это механизм выживания, – объяснял он нам на вопросы, зачем он так делает; это было на последнем этапе подготовки, когда нас на модифицированном реактивном самолете поднимали в стратосферу. – У нас, людей, это встроенная функция – вода в лицо нас будит, дает всплеск адреналина. Так эволюция предохраняет нас от утопления». Он говорил, что всегда плещет водой в лицо, чтобы в голове прояснилось.) Дальше она раздевается до белья – топа и трусиков, – проходит в раздевалку и надевает скафандр. Это тот самый, что я проверял ночью, я проверял, и он был в порядке. Она не спешит, все делает по инструкции и потом, натянув его и застегнувшись, берет, надевает и пристегивает шлем. Входит Гай, тоже все на ней проверяет. Спрашивает: «Готова?» – она кивает. Он проверяет у нее кислород, клапаны и кладет руку ей на плечо. Спрашивает: «Тебе лучше?» – и она кивает.

«Намного», – говорит она, хотя мне под шлемом ее еле слышно. Она берет страховочный конец, пристегивает его к спине, и еще запасной на случай аварии.

«Умница. Скоро увидимся». – Гай пятится к двери, закрывает за собой и запускает откачку шлюза. Он машет ей в окошко, вроде как честь отдает. Она не отвечает – вдруг взмахивает чем-то острым, блестящим, всаживает в клапан между воротником и шлемом, там, где тонкая резиновая прокладка, а люк за ней открывается, и она запрокидывается назад, как ныряльщица с доски. Она не корчится, не извивается – все грациозно, почти мирно. Гай не кричит – остальные ничего не слышат, – но лицо у него вытягивается – это он понял, что она натворила. Решение написано у него на лице – решение сохранить случившееся в тайне. Ему видно то, чего не видно мне, мне не видно ничего за бортом, но я помню, какой она вернулась – лопнувшей, раздутой. Никто не знал, что Гай видел, как это случилось, – он слова не сказал.

Я жду и слушаю, как все разыгрывается по второму разу: Гай сообщает команде, что что-то не в порядке, что он возвращает Ванду – и называет ее Вандой, а не Юнгой, хотя она уже не услышит, как он зовет ее кличкой, которую сам ей навязал, – а Эмми бросается к ней, срывает шлем, как только шлюз, закачавшись атмосферой, впускает ее за дверь. Она щупает пульс, но пульса нет, и тогда она давит ей на грудь, а Квинн бросается за аппаратурой, но Эмми кричит, что не надо, Ванду не вернуть, надежды нет. Мы все замираем, склонив головы, потому что она вторая погибшая, и это трагедия, и никто не знает, что это означает для нас – для экспедиции и для каждого в отдельности. Гай наступает ногой на то, что было у нее в руке, и, улучив секунду, подбирает с пола, прячет в карман.

«Надо ее перенести», – говорит Эмми, и мы беремся – я, Квинн и Гай шаркаем с ней на руках по коридору, стараясь не уронить и не расплескать кровь, собирающуюся в складках скафандра. Мы кладем тело на стол, а Эмми становится в ногах и вздыхает.

«Не знаю, что делать, – говорит она. – Может, надо произвести вскрытие, узнать, в чем дело».

«Клапан, – говорит Гай. – Что-то испортилось, не проверили как следует. Вот что бывает от течи в скафандре, вот как от этого умирают».

«Положите ее в койку, – говорит Квинн. – Я свяжусь с Центром управления, посмотрим, что они скажут. – Он по очереди оглядывает нас. – Это уже слишком, да?»

Мы с Гаем снова поднимаем тело Ванды, после того как Эмми салфетками промокнула кровь на скафандре и стерла с шеи и лица. Вокруг глаз осталась, и мы укладываем ее в койке, запечатываем как можно надежнее, вводим ее в стазис.

«Она расходует энергию», – беспомощно говорит Гай. Он не жалуется, просто констатирует факт. Мы слушаем, как Квинн выходит на связь, а потом вытираем стол, пока он исполняет протокол безопасности. Пока он заканчивает, мы уже все расселись и ждем приказа вернуться домой, но Гай знает, что они скажут.

«Эта экспедиция слишком много значит, – говорит Гай. Эмми спорит, Квинн спорит, я не ввязываюсь. – Мы так далеко зашли, – говорит он, – и это важно». Я теперь, из подкладки, ему не верю.

«Ванда не должна была так погибнуть, – говорит он, – но миссия на первом месте».

«Пошел ты», – бросает Квинн и передает нам, что Центр приказал оставаться на месте в ожидании официального ответа. Он разрывает связь, и все молчат.

Эмми говорит, что ей нужно подышать воздухом – не в буквальном смысле, – и уходит в корму, к кладовым. Квинн идет за ней, а Гай фыркает.

«Они трахаются, – говорит он мне, оставшемуся с ним в каюте. – Точно тебе говорю». Я вижу, что я его не слушаю, потому что не знаю, хочу ли знать.

«Оставишь меня с ней на две минуты? Хочу попрощаться».

Я киваю, беру с подставки на столе камеру и выхожу. Я помню: я прошел в шлюз и стал снимать – вдруг превратился в любителя, воображающего, что многозначительные кадры помещения – холодного, пустого во всех смыслах, не считая валяющихся на полу шлангов и страховочных тросов, – могут оказаться хорошим эпизодом в истории полета. Сейчас, здесь, я наблюдаю за Гаем. Он останавливается перед койкой Ванды, сжимает кулаки, скрипит зубами. Я опасаюсь, что он станет колотить по стеклу, но нет. Он трясет койку и не сводит с нее глаз. Он пытается отдышаться, но дышать ему трудно, он хватает воздух мелкими частыми глотками. Тихо бранится, и трясет, и тянет дверцу ее койки. Рука его подползает к задвижке, но не открывает. Он не плачет. Он не буйствует. Просто мрачно смотрит в ее закрытые глаза.

Оживает сигнал вызова, и мы собираемся в каюте.

«Продолжайте движение, – говорят из Центра. – Мисс Хан – Ванда – будет погребена со всеми почестями после вашего возвращения. Сейчас просим продолжать выполнение задания».

Это не просьба, а приказ. Гай подходит и нажимает кнопку, остальные не смотрят на него – мы всплываем над полом, корабль снова приходит в движение.

Мне по телефону сообщили, что я прошел в последний отборочный этап, на отбор из избранных, и одну ночь могу провести дома – после Рождества. Семья была с нами, потому что родители Елены вернулись в Грецию, а нам не по карману было их навестить, так что у нас жила ее сестра, и мою мать тоже пригласили (в последний раз, только мы тогда не знали), и еще несколько двоюродных, живших в Лондоне, с которыми я никогда не встречался. Я зажарил гуся, потому что индейку из нас никто не любил, а мама с Еленой разделили между собой овощи, каждая устроилась на своей половине со своим ножом и доской.

«Мои девочки!» – окликнул я их, разрываясь между разделкой мяса, замешиванием фаршировки, поливкой соусом, чтобы кожица стала хрустящей и потрескалась. Они не засмеялись, потому что друг с другом не слишком ладили: мать у меня была типичной «главой семейства», а Елена требовала куда больше внимания, чем готова была уделить ей моя мать, так что вот – но мы старались, и Рождество вышло счастливым. Мы поели, посмотрели телевизор, а потом легли спать. И вот на следующее утро, еще в темноте, зазвонил телефон. В спальне у нас телефона не было, так что мне пришлось сбежать вниз, потому что в кабинете спала сестра Елены, и я слушал сообщение УПИ в коридоре, в одних подштанниках.

«С Рождеством, мистер Истон, – сказали они. – Мы рады уведомить вас…» До меня не сразу дошло. Я вернулся в постель, лег рядом с Еленой, обнял ее и тихонько покачивал в надежде, что она проснется, не понимая, что это я разбудил, а потом я снова задремал, совсем чуть-чуть, но разбудила меня Елена, когда через пару часов стала вставать в постели.

«Выспался?» – Она увидела что-то по лицу, я думаю.

«Я вошел», – сказал я.

«Вошел?» – Она решила, что я так шучу, она привыкла к моим вульгарным шуточкам и ожидала их от меня.

«В космический экипаж. Меня взяли в команду».

Она сделала вид, что рада за меня, обняла, сказала, что мной гордится, и мы спустились вниз, где моя мать уже приготовила завтрак. («Чтоб меня не допустить, – сказала мне потом Елена, – чтобы поставить на место, показать, кто тут главный. Черт, терпеть не могу, когда она так себя ведет».)

Мы не разговаривали, пока не расселись, а потом я им сказал:

«Все тут пожелают мне удачи, я думаю».

«Что такое?» – вскинулась моя мать, тут же проникшись подозрениями.

«Он летит в космос», – сказала Елена, бросаясь под выстрел. Она сжала мне плечо, как бы от гордости за меня, и все за столом заворковали. Про подготовку никто из них не знал: десять месяцев прошло – десять месяцев я получал меньше заданий, меньше писал, потому что занимался анкетами, сбором документов, десять месяцев слегка морочил всех подряд, объясняя, что работаю над большой статьей, хотя до статьи еще было далеко – на самом-то деле. Все стали расспрашивать, что мне разрешено рассказать, куда я отправляюсь, когда отправлюсь, почему об этом еще не объявляли, а я сказал, что сегодня объявят, а подробностей я сам еще не знаю. Днем мы сидели в гостиной, смотрели телевизор, и об этом объявили в новостях по прямой трансляции – прямо с утра в Нью-Йорке состоялась пресс-конференция, ее транслировали по всему миру. Наших имен не называли – по поводу команды предполагалась еще одна пресс-конференция в Нью-Йорке, там назовут тех, кому предстоит приступить к суровым тренировкам, – но сообщили, что экспедиция финансируется частными лицами со всего мира, лучшие умы всех стран сотрудничали в стремлении объединить человечество. Нам предстояло зайти туда, где еще не бывал человек, – в этом была главная суть. Телескопы, зонды, спутники многое могут увидеть – как моряк, стоящий на берегу и вглядывающийся в исчезающий горизонт, видящий вдали размытые мазки новых земель и гадающий, что там, – а потом моряк туда плывет. В гостиной сестра Елены попросила меня объяснить.

«Люди всегда отправлялись посмотреть, что там есть, просто потому, что могли. Корабли у них были, знание, что там что-то есть, было, вот они и плыли. И это вдохновляло других, заставляло других поступать так же, и это вело к открытию, заселению новых земель. Конечно, мы открывали моря, и Арктику, и горные вершины, а потом добрались до Луны и решили: что же? На этом все? Да ни за что! Все потому, что мы люди, и ради того, что мы там найдем. Может быть, ничего, но узнать стоит, верно?» Я им не рассказывал о предстоящих экспериментах – что были и научные резоны, что это не пустая трата денег, даже если кто-то стал бы возражать против растраты частных денег, от которой им никакого вреда не будет, – потому что по этой части я ничего не понимал. Нам предстояло отправиться вовне и нанести что-то на карту – что-то, во что вложился Гай, он говорил, для него это дело всей жизни, – а потом вернуться, и эти результаты должны были позволить человечеству найти темную материю, определить ее место во Вселенной. Я этого не касался, потому что это было несущественно, нерелевантно – открытие, которое никому ничего не скажет. Предстоящее нам путешествие должно вдохновлять – и этого достаточно.

Елена делала вид, что гордится, но ее это раздавило.

«Ты правда хочешь лететь?» – спросила она в тот вечер, когда мы легли.

«Должен, – сказал я ей. – Даже если это будет последнее, что я сделаю, все равно я оставлю свой след». Она сразу заснула, отвернувшись от меня, а я взял ноутбук и стал писать.

Космос существует, чтобы давать нам смысл жизни. Мы по природе своей первооткрыватели. Это у нас в крови. Мы возвращаемся во времена, когда не существовало карт и мы разведывали все что могли в поисках лучшего: лучших земель, лучшей пищи, лучшего убежища. Эта линия ведет к кочевникам, к викингам, к римлянам – мы открываем все. Мы открыли Америку и узнали, что она уже открыта; мы обошли весь земной шар и составили карты, показавшие, что нет края, за который можно упасть, нет обрезанного тупым ножом горизонта. Мы отправились на Луну, чтобы доказать, что мы это можем, и достигли ее, как только сумели. Мы взглянули с нее на себя и увидели, что мы именно таковы, как думали: народ, тянущийся за пределы, растягивающий сам себя. Мы открываем и растягиваем свои возможности. Это в нашей природе. Мы принимаем стероиды, чтобы накачать себе тела; мы создаем технику, чтобы стать сильнее. К космосу мы потянулись раньше, чем были готовы. Индийская экспедиция закончилась катастрофой, потому что они были не готовы. Они едва ли превзошли технологию семидесятых, а вообразили, что ее хватит, чтобы быстрее долететь до Луны, остаться на ней дольше, облететь ее по орбите, чтобы показать себя и вернуться. Они ошиблись и поплатились за ошибку. Мы смотрели на них – мы, остальной мир – и понимали, что они ошибаются. Я помню разговоры о них на следующий день в школе и как все были опустошены, но мы с этим справились. А эта экспедиция – прелюдия, пробный шаг, испытательный полет. Мы – те первые люди на плотах, что искали, не зная, есть ли что искать; мы – морские свинки под видом искателей.

Елена пошевелилась, спросила, что я пишу. Я ответил, что письмо, и она, должно быть, снова уснула. Уснула, потому что не было у нее причин подозревать меня во лжи. Я никогда раньше ей не лгал.