(1) [Тут] Фурий Альбин, сведущий в древности не меньше, чем Цецина, присовокупил: «Удивляюсь я, Альбин, – говорит он, – что ты не поведал [о том], сколь великое было в те [века] изобилие морских припасов, бывших по обыкновению предметом [их] страсти, в сравнении с которым ты мог бы показать величайшую скромность наших пиров». И Цецина [на это] говорит: «Вынеси-ка ты на обозрение [то], что узнал по этой вот части на ложе [для чтения]. Ты ведь больше всех силен в преданиях старины».

(2) И Фурий приступил [к рассказу] таким образом: «Старину-то мы всегда должны почитать, если мы рассудительны. Ведь [она] – это те поколения, которые и кровью, и пóтом создали эту державу, и [этому] содействовало не что иное, как множество [их] доблестных качеств. Однако нужно признать, что при этом изобилии [их] добродетелей то время не было лишено также и пороков, иные из которых были исправлены [уже] при нашем поколении благодаря скромности нравов. (3) И хотя я настроился сказать о роскоши того времени в отношении морских припасов, но, так как [нас] убеждают, что для подтверждения нашего исправления одно должно преподноситься вслед за другим, я не отказываюсь [говорить] о рыбах, однако, сначала сообщу о другом непотребстве, которого, я напоминаю, ныне мы лишены.

(4) Скажи же, ты, Гор, который укоряешь нас древностью, помнишь [ли] ты, что видел у чьей-либо столовой комнаты или плясунью, или плясуна? А ведь среди тех [поколений] пляски жаждали даже почтенные [люди]¹⁶². Так вот, между двумя Пуническими войнами¹⁶³ – чтобы мне начать с того времени, которое было наилучшим в отношении нравов, – свободнорожденные [дети], да что я говорю “свободнорожденные”, – [даже] дети сенаторов ходили в школу танцев и там, беря трещотки, учились плясать. (5) Я [уж] молчу [о том], что матроны также не считали пляску постыдной. Но даже среди порядочных [матрон] их увлечение пляской еще недавно, вплоть до усовершенствования искусства [пляски], не вызывало озабоченности. Ведь почему Саллюстий замечает: “[Семпрония]¹⁶⁴ играла на кифаре и плясала изящнее, чем подобает приличной женщине”?¹⁶⁵ И притом сам [он] укорял Семпронию не потому, что [она умела] плясать, но потому, что она чересчур хорошо умела [плясать].

(6) Свидетелем, что действительно сыновья знатных [отцов] и, о чем грешно [даже] говорить, также дочери-девушки причисляли упражнение в пляске к [самому] привлекательному, является Сципион Эмилиан Африканский¹⁶⁶, который так описывает это в Речи против судебного закона Тиберия Гракха: (7) “Они учатся постыдным призрачным вещам, вместе с непристойными плясунами, [с] самбукой и псалтерием они идут в школу актеров, где учатся петь, а этим, решили наши предки, позорно увлекаться благородным [людям]. Идут, я говорю, благородные девушки и мальчики в школу плясунов среди непристойных танцовщиков. Когда мне кто-нибудь рассказывал об этом, мне не могло прийти на ум, что благородные люди учат этому своих детей. Но, когда меня привели в школу плясунов, я весьма непосредственно и достоверно увидел в этой школе среди тех пятидесяти мальчиков и девушек, что один мальчик с буллой не¹⁶⁷ менее двенадцати лет, сын соискателя [должности], – отчего мне весьма жалко стало государство – пляшет с трещотками. Такую пляску из приличия не смог бы сплясать [даже] бесстыдный молодой раб”¹⁶⁸. (8) Ты видишь, как печалился [Сципион] Африканский, потому что он увидел пляшущего с трещотками сына соискателя [должности], то есть кандидата, которого даже тогда, когда он должен был оградить себя и своих [близких] от всего мерзкого, надежда и расчет [отца] на получение должности не смогли удержать, чтобы он не совершал [того], что, увы, не считалось позорным.

Впрочем, выше [Сципион] сетовал, что большая часть знати посещает эти бесстыдства. (9) Так, Марк Катон не колеблясь называет важного сенатора Целия¹⁶⁹ “праздношатающимся” и “любителем фесценнин” и в таких выражениях говорит [о том], что он устраивает танцы: “Он сходит с мерина, чтобы затем устраивать танцы, рассыпать шуточки”. И в другом месте против него же [он пишет]: “Кроме того, он поет [там], где [ему] заблагорассудится, иногда читает греческие стихи, произносит шутки, изменяет голос, устраивает танцы”¹⁷⁰. (10) Такое [говорит] Катон, которому кажется, как вы видите, что даже петь – не [дело] серьезного человека, что, [однако], не причислялось у других [людей] к постыдному, и говорят, будто Луций Сулла, человек столь [великого] рода, пел весьма недурно¹⁷¹.

(11) Впрочем, Цицерон служит доказательством [того], что актеров не рассматривали как бесстыдных [людей]. Всякий знает, что он настолько близко общался с актерами Росцием и Эсопом, что защищал их имущество и интересы благодаря своей ловкости [в судебных делах]. Это вместе со многим другим открывается также из его тогдашних писем. (12) Есть [ли] кто-нибудь, кто не читал бы ту [его] Речь¹⁷², в которой он упрекает римский народ [за то], что он приходил в смятение, когда Росций жестикулировал? И достаточно точно установлено, что он имел привычку соревноваться с [этим] самым актером [в том], смог ли бы тот выразить какое-либо высказывание различными жестами¹⁷³, а [он] сам произнести [его] с помощью разнообразных слов благодаря богатству языка. Это обстоятельство склонило Росция к такой уверенности в своем искусстве, что он написал книгу, в которой сравнивал красноречие с актерством¹⁷⁴. (13) [Это] – тот Росций, который был весьма любезен Луцию Сулле и был пожалован этим диктатором золотым кольцом. С другой стороны, [у него] была такая привлекательность и известность, что только он один, без товарищей, получил из казны тысячу денариев [в виде] дневного вознаграждения. (14) Известно, что также Эсоп, благодаря равному мастерству, оставил сыну двадцать миллионов сестерциев¹⁷⁵.

Но что я говорю об актерах, когда Аппий Клавдий, муж-триумфатор, который вплоть до старости был [жрецом]-салием, заслужил славу [за то], что лучше всего приплясывал среди [своих] товарищей-[жрецов]? (15) И, прежде чем я отойду от [рассказа о] пляске, я добавлю, что в одно и то же время у трех знатнейших граждан было не только влечение к пляске, но также, если угодно богам, [была] сноровка [в танцах], которой они гордились, [а именно] – у бывшего консула Габиния, недруга Цицерона, потому что Цицерон еще и открыто возражал ему; и у Марка Целия, мужа, замеченного в беспорядках, которого защищал тот же [самый] Цицерон¹⁷⁶; и у Лициния Красса, сына того Красса, который был убит в Парфии.