Заслуживает рассмотрения вопрос об отношении римских авторов к практике подражания текстам своих латинских и греческих предшественников и к заимствованию у них[322]. Можно ли применительно к той эпохе говорить о плагиате[323]?

Приведем несколько фрагментов из античных текстов. Еще Сенека (Ер. 79, 6), затрагивая указанную проблему, утверждал:

Ведь большая разница, берешься ли ты за предмет исчерпанный или только разработанный, который становится со дня на день изобильнее, ибо найденное не мешает новым находкам. К тому же положение у последнего – наилучшее: он находит готовые слова, которые приобретают новый облик, будучи расположены по-иному, и при этом не присваивает чужого, потому что слова – общее достояние, а оно не становится собственностью за давностью владения, как утверждают правоведы[324].

Согласно Сенеке, поэту дозволено заимствовать у других поэтов (не только у предшественников, но и у современников – как соотечественников, так и иноземцев). Римляне интенсивно заимствовали у греков, инкорпорируя взятое у других в собственные тексты. Греческая литература оставалась для римлян живой, и оставалась объектом многочисленных интерпретаций римских авторов.

Признавалось, что Вергилий «ухватил» греческие мысль, фразу и ритм лучше других латинских поэтов. К этому следовало относиться не как к «краже», но как к величайшему дару его изобретательности[325]. Более того, в эпоху Вергилия использование или цитирование автором строк знакомого (или известного) стихотворца рассматривалось римскими авторами как комплимент, как знак признательности и высокой оценки[326].

Поэт мог заимствовать у другого поэта (не обязательно предшествующего ему) еще и для того, чтобы воспроизведенные им формулы и строки оказались узнанными его читателями. Тексты великих поэтов, вроде Вергилия, были столь широко известны, что воспроизводились другими авторами подсознательно. Кроме того, имитация могла расцениваться как случайное совпадение слов и мыслей при взгляде на один и тот же объект[327]: «Nullum est iam dictum quod non sit dictum prius»[328]. Чacто, заимствуя, римляне видоизменяли и перерабатывали текст, рассматривая это как translatio studii, сознательно делая его понятным для своих современников.

Таким образом, применительно к заимствованиям римских авторов нельзя говорить о плагиате в современном смысле.

Кроме того, поскольку «издания» представляли собой рукописи, выполненные лучше или хуже, автору часто оказывалось сложным установить, кому принадлежит используемый им текст, и он не мог должным образом на него сослаться. Следует учитывать и то, что, согласно римским законам, концепция «авторского права» скорее ассоциировалась не с интеллектуальным авторством, но с имущественной принадлежностью бумаги или пергамина, на которых был записан текст (scripturа). Об этом сказано в Институциях (II, 77–78) Гая:

[77] По той же причине принято правило, что если кто-либо напишет на моей бумаге или на моем пергамине, хотя бы даже золотыми буквами, то всё-таки написанное мое, на том основании, что буквы уступают бумаге или пергамину. Стало быть, если я потребую книг и пергаминов и не заплачу издержек написания, то моя претензия может быть устранена посредством возражения об обмане.

[78] Но если кто-либо нарисует на моей доске, например картину, то применяется другое правило; именно в этом случае принято большинством, что доска в отношении к картине есть побочная вещь; однако это противоположное мнение с трудом может быть оправдано. Конечно, если ты, в то время, когда доска в моих руках, будешь требовать передачи картины в собственность, не заплатив стоимости доски, то согласно этому правилу я могу отстранить твое требование возражением об обмане; но если ты владеешь картиною, то из этого следует, что мне предоставляется против тебя аналогичный иск; если я в этом случае не уплачу издержек живописи, то ты будешь вправе отстранить меня возражением злого умысла, лишь бы только ты владел добросовестно; очевидно и то, что если ты или кто-либо другой похитил доску, то я могу пользоваться иском о краже[329].

Об этом же пишет Сенека (De benef. VII, 6, 1):

…два лица представляются обладателями одной и той же вещи. Каким образом? А так, что один является владельцем вещи, а другой – пользующимся ею. Мы говорим, что книги принадлежат Цицерону, но те же книги называет своими книгопродавец Дор. И то и другое – справедливо. Один приписывает их себе как автор, другой – как покупатель. И тем не менее справедливо утверждают, что они принадлежат и тому и другому, но различным образом. Так, Тит Ливий может получать или покупать у Дора свои книги. Я могу дарить мудрецу то, что, взятое в отдельности, принадлежит мне, хотя мудрому и принадлежит все. Тогда как мудрец в мыслях своих владеет всем, по образу царя, – обладание отдельными вещами распределено между всеми людьми; благодаря этому он может и принимать дары, и брать в долг, и покупать, и продавать[330].

В свете изложенного выше понятно, что, несмотря на обширные заимствования (кстати, четко фиксировавшиеся в тогдашней филологической критике), сочинения римских авторов рассматривались как оригинальные произведения. Они создавали собственные сочинения, используя при этом предшествующий опыт и мудрость. Приведем характерное место из Платона (Parm. 128аb), в котором Сократ упрекает Зенона в том, что тот всего лишь переиначивает Парменида:

Я замечаю, Парменид, – сказал Сократ, – что наш Зенон хочет быть близок тебе во всем, даже в сочинениях. В самом деле, он написал примерно то же, что и ты, но с помощью переделок старается ввести нас в заблуждение, будто он говорит что-то другое: ты в своей поэме утверждаешь, что все есть единое, и представляешь прекрасные доказательства этого; он же отрицает существование многого и тоже приводит многочисленные и веские доказательства. Но то, что вы говорите, оказывается выше разумения нас остальных: действительно, один из вас утверждает существование единого, другой отрицает существование многого, но каждый рассуждает так, что кажется, будто он сказал совсем не то, что другой, между тем как оба вы говорите почти что одно и то же[331].

На выдвинутое обвинение Зенон признает, что в этом своем юношеском сочинении он пытался поддержать учение Парменида, но не путем развития его положений, а от обратного – через полемику с оппонентами Парменида. При этом Зенон замечает, что, когда его сочинение было написано, кто-то украл его у него, так что ему «не пришлось решать вопрос, следует ли его выпускать в свет или нет».

Практику заимствования лучших образцов в целях повышения собственного риторического мастерства обсуждает Цицерон в трактате Об ораторе (I, 34 [154–155]). Он приводит слова Красса, лучшего из римских ораторов, который пришел к выводу о предпочтительности заимствований не у латиноязычных классиков, достижения которых при переработке на том же языке можно только ухудшить, а у классиков греческих, мысли и тропы которых полезно передать и воспроизвести на латинском языке:

…я в моих юношеских ежедневных занятиях обычно задавал себе по примеру моего известного недруга Гая Карбона вот какое упражнение. Поставив за образец какие-нибудь стихи, как можно более возвышенные, или прочитав из какой-нибудь речи столько, сколько я мог удержать в памяти, я устно излагал содержание прочитанного в других и притом в самых лучших выражениях, какие мог придумать. Но впоследствии я заметил в этом способе тот недостаток, что выражения самые меткие и вместе с тем самые красивые и удачные были уже предвосхищены или Эннием, если я упражнялся на его стихах, или Гракхом, если именно его речь я брал за образец; таким образом, если я брал те же слова, то от этого не было пользы, а если другие, то был даже вред, так как тем самым я привыкал довольствоваться словами менее уместными. Позднее я нашел другой способ и пользовался им, став постарше: я стал перелагать с греческого речи самых лучших ораторов. Из чтения их я выносил ту пользу, что, передавая по-латыни прочитанное по-гречески, я должен был не только брать самые лучшие из общеупотребительных слов, но также по образцу подлинника чеканить кое– какие новые для нас слова, лишь бы они были к месту.

Другой фрагмент Цицерона (Brut 19 [76]) демонстрирует его собственное, вполне определенное отношение к заимствованиям:

…многое у него заимствовал: «заимствовал», если сделал это явно, а если тайно – то «украл».

Как бы то ни было, римские авторы следовали принципам и практике авторитетных для них Цицерона и Вергилия – писали, насыщая свои сочинения множеством цитат. Впоследствии эта традиция станет господствующей в Средние века, когда при заимствовании фразы были важны ее принадлежность к авторитетному тексту (например, библейскому или отеческому). При этом оригинальный контекст или исходный смысл зачастую имели второстепенное значение.